Не Кантом единым: почему Просвещение нельзя назвать эпохой разума



Все привыкли считать эпоху Просвещения временем, запустившим культ разума, и при этом некой базой современного мира, основанного исключительно на рацио, точкой отсчета всех тех явлений, которые вышли на арену еще в XX веке — от капитализма до технократических иллюзий. Однако Генри Мартин Ллойд, исследователь из университета Квинсленда в Австралии, уверен, что само Просвещение отводило большую роль чувствительности, чувствам и желаниям, и будет заблужденим видеть суть этой эпохи именно в противоборстве рационализма и эмоциональности, науки и суеверия. В своем эссе на Aeon он рассказывает, кто и зачем придумал «век разума» и почему, если мы хотим разобраться с проблемами и заблуждениями настоящего, нам нужно понять одно – того времени, когда разум, и только разум полностью управлял ситуацией, никогда на самом деле не существовало. 

Интеллектуальное сообщество по обе стороны континента призывает «взяться за оружие». Цитадель разума, защищающая науку, достоверные факты, политику, основанную на доказательствах, находится под угрозой. Белые воины прогресса – психолог Стивен Пинкер и нейробиолог Сэм Харрис – подвергают строгому осуждению страстность, эмоциональность, суеверность в политических делах. По их словам, способность человека сдерживать эмоциональные импульсы с помощью рассудка должна стать фундаментом современной политики. Возродить идеи Просвещения, «эпохи разума», – вот, что нам сейчас необходимо, по их мнению.

Поразительно то, что радужное представление о так называемой «эпохе разума» очень похоже на образ, сформированный его первыми критиками. Такой взгляд на Просвещение берет свое начало из философии Гегеля и длится вплоть до теории Франкфуртской школы середины 20-го века. Приверженцы критического взгляда выявляют патологию в западной мысли, которая равняет рациональность с позитивистской наукой, капиталистической эксплуатацией, господством над природой и даже, в случае Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно, с нацизмом и Холокостом.

Однако как приверженцы, так и критики Просвещения в утверждении, что оно представляет собой оппозицию рассудка по отношению к страсти, в равной степени непра́вы. Клише «эпоха разума» – их общая ошибка.

Страсти – воплощенные аффекты, желания, потребности – это предвестники современного представления об эмоциях. Со времен древних стоиков философия, как правило, воспринимала страсти как угрозу свободе: слабые находятся в их власти; сильные – отстаивают свой разум и волю, благодаря чему остаются свободными. Заслуга Просвещения заключалась в приобщении науки к этой идее разума, а религиозное суеверие – к понятию зависимости от страстей.

Но будет ошибкой полагать, что суть Просвещения заключалась именно в противоборстве рационализма и эмоциональности, науки и суеверия, прогрессивной политики и консервативного трайбализма. Эти противопоставления не раскрывают идейное богатство Просвещения. Ведь, на самом деле, оно отводило большую роль чувствительности, чувствам и желаниям.

Просвещение берет свое начало с научной революции середины XVII века, завершилось же оно французской революцией конца XVIII века. Гегель в начале 1800-х годов одним из первых занял атакующую позицию. Он сказал, что понятие рационального субъекта, сформулированное Иммануилом Кантом, философом Просвещения, породило граждан, которые страдают от отчуждения, безразличия; у них потеряна связь с природой. Из этого логично вытекает убийственный рационализм «Эпохи террора» (массовых казней после начала Великой французской революции).

Однако Просвещение – явление неоднозначное. Бо́льшая часть философских направлений того времени сторонилась кантианства, не говоря уже о гегелевской версии Канта. Правда в том, что Гегель и романтики XIX века считали, что ими движет новый дух красоты и чувств. Они придумали «век разума», чтобы он послужил для их саморефлексии своеобразным прикрытием. Их кантианский «субъект», как и догматический рационализм их Просвещения, был так называемой «подменой тезиса». 

Во Франции философы проявляли необыкновенно сильный интерес к чувственности, при этом глубоко подозрительно относились к отвлеченным, абстрактным понятиям. В борьбе с заблуждениями и невежеством французское Просвещение не снимало акцент с эмоциональности. Мыслители эпохи Просвещения брали за основу многозначную и действенную версию рациональности, которая сочеталась с чувственностью и воображением. Несмотря на интроспективность спекулятивной философии (Рене Декарт и его последователи часто попадали под удар), философы выдвинули на передний план тело как точку чувственного взаимодействия с миром. Если копнуть еще глубже, можно прийти к выводу, что французское Просвещение предприняло попытку создать философию без конечной цели, философию «саму для себя».

К примеру, философ Этьен Бонно де Кондильяк не видел смысла говорить о разуме как об особом «навыке» – он считал, что все аспекты человеческого мышления берут свое начало из наших чувств. В частности, это происходит из-за стремления человека получать приятные ощущения и избегать ощущений болезненных. Эти стремления породили страсти и желания, что привело к возникновению языка как средство общения и дальнейшему прогрессу в человеческом мышлении.

Кондильяк предпочитал «примитивные» языки тем языкам, которые опирались на абстрактные идеи, – дабы не попасться в ловушку неверной интерпретации и не отклоняться от пути чувственного опыта. Кондильяк считал, что необходимая человеку рациональность требовала от общества развития более «естественных» способов общения. Это означает, что рациональность была многозначной: она изменялась и трансформировалась в зависимости от места (а не существовала в качестве недифференцированного универсум).

Дени Дидро – другая важная фигура Французского Просвещения; известен как редактор амбициозной «Энциклопедии» (1751–1772 гг.). Дидро сам написал множество статей в дерзкой и ироничной манере (отчасти для того, чтобы обойти цензуру). Дидро не фиксировал свои философские наблюдения в форме трактатов: наряду с Вольтером, Жан-Жаком Руссо и маркизом де Садом, Дидро был мастером философского романа (а также экспериментальной, порнографической фантастики, сатиры и критики). За полтора столетия до того, как Рене Магритт написал культовую картину «This Is Not a Pipe» («Это не трубка») из серии «The Treachery of Images» («Вероломство образов», 1928–1929 гг.) Дидро написал рассказ «Это не рассказ» («Ceci n’est pas un conte»).

Дидро действительно доверял разуму в стремлении к истине, но он был также остро увлечен вопросом страсти, особенно когда речь шла о морали и эстетике. Вместе с ключевыми фигурами шотландского Просвещения (такими как, например, Дэвид Юм) он полагал, что мораль основана на чувственном опыте. Он утверждал, что этическое суждение тесно связано с суждениями эстетическими. Мы судим о красоте картины, пейзажа или лица нашего любовника так же, как мы судим о нравственности человека в романе, пьесе, нашей собственной жизни. То есть мы судим о добре и прекрасном напрямую, без причины. Для Дидро отсутствие эмоций вызывало только отвращение; человек, без способности эмоционально реагировать (из-за отсутствия эмоций или отсутствия чувств) – это нравственное чудовище.

Просвещение прославляло чувствительность и чувство, однако это не повлекло за собой отказ от науки. Наоборот – чувствительный человек считался самым чутким наблюдателем. Архетипический пример – врач, который лечит пациента в гармонии с телесными ритмами и «чувствует» его симптомы. Вместо этого врагами научного прогресса были теоретики-созерцатели, которые изучали медицину, не наблюдая за больным (а читая, например, труды Аристотеля), и какие-нибудь картезианские врачи, рассматривающие тело как простую машину. Таким образом, философский скепсис относительно силы разума не означал отказ от рациональности как таковой. Это было скорее непринятие разума как такового в отрыве от чувств. В этом философы Просвещения были очень схожи с романтиками.

Всегда опасно делать общие выводы, анализируя интеллектуальные движения. Безусловно, Просвещение зависело от национальных особенностей и даже в пределах одного государства оно не проявлялось единообразно. Некоторые мыслители действительно придерживались строгой дихотомии разума и страстей и отдавали в этом выборе предпочтение априорному знанию, а не ощущению. Кант – самый известный пример такого рода мыслителей. Однако в этом отношении заметна обособленность Канта от многих (если не от большинства) идей той эпохи. В частности, во Франции рациональность не противопоставлялась чувствительности – она была на ней основана и шла с ней в одном направлении. Так Романтизм продолжил развитие идей Просвещения, не разрушая эти идеи.

Если мы хотим залечить прорехи современного исторического момента, нам нужно понять одно – того времени, когда разум, и только разум полностью управлял ситуацией, никогда на самом деле не существовало. Современность заслуживает критики. Но эта критика не принесет пользы, если она будет основываться на мифе о каком-то славном, идеальном прошлом. Прошлом, которого никогда не было.


Читайте также

Что такое Просвещение? Мишель Фуко о роли великой Эпохи для развития

— «Культуриндустрия» Адорно и Хоркхаймера: всё не то, чем кажется

— Мишель Фуко и уроки Просвещения


Статья впервые была опубликована на английском языке под названием «Why the Enlightenment was not the age of reason» в журнале «Aeon» 16 ноября 2018 г.

Обложка: Seriykotik1970 / Flickr

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: