Желание быть увиденным рождается у каждого из нас в глубоком детстве и сопровождает нас на протяжении всей жизни. Нам важно, чтобы наше присутствие и наши чувства были засвидетельствованы другим и, возможно, привели нас к взаимной трансформации. Иногда для этого достаточно взгляда, улыбки, молчания. Но в «рыночной ориентации» современной культуры, о которой говорил Эрих Фромм еще в 1950-х годах, человек превращает себя (и других!) в товар, а его самоощущение всё больше зависит не от отношений, а от достижений. «Пространство между» здесь не имеет меновой стоимости: это пустота, которую нужно заполнить. С этой задачей сегодня прекрасно справляются ИИ, в частности терапевтические чат-боты. Психолог и исследователь ИИ Вассим Эль-Сарадж не пытается разобраться с тем, «может ли ИИ помочь», а заглядывает глубже, задаваясь вопросом: «симптомом чего является сам факт того, что мы обращаемся за психологической помощью к ИИ?»
После того как один её друг был застрелен, а другой — зарезан (оба погибли), лондонская школьница по имени Шан обратилась к ChatGPT. Сначала она пыталась получить помощь в обычных службах психологической поддержки, но, как и каждый четвёртый подросток в Англии и Уэльсе и каждый восьмой молодой человек в США, в итоге попросила о помощи чат-бота. В этот самый момент примерно 5,4 миллиона молодых американцев уже используют распространенные языковые модели для консультирования по вопросам психического здоровья — в поисках того, кто может засвидетельствовать их боль, когда обычные люди становятся непозволительной, а порой и недостижимой роскошью.
Как практикующий клиницист, работающий с молодыми людьми, и как исследователь ИИ, пытающийся осмыслить его культурное значение, я думаю: вопрос не в том, способен ли ИИ имитировать эмпатию достаточно убедительно, чтобы казаться (или даже быть) полезным. Вопрос в другом: само их присутствие вынуждает нас спрашивать не о том, что они решают, а о том, что в нашем мире сделало эти инструменты похожими на ответы. И если они — симптом, то симптом чего?
Десятилетиями компьютерные исследователи пытались научить машины языку, программируя их с помощью строгих правил грамматики и логики. Это не работало: язык сложен, зависит от контекста и очень непостоянен. Когда я преподавал английский, студенты спрашивали: «Почему говорят on a plane, но in a car?» Я нередко терялся. Эти вопросы напоминали мне, что сам я, кажется, не руководствуюсь правилами. Поэтому, вместо того чтобы пытаться разобраться в правилах, были разработаны большие языковые модели (LLM, разновидность искусственного интеллекта), которые игнорируют правила и вместо этого изучают математические закономерности языка. Их стремительному развитию способствовал грандиозный масштаб текстов, доступных благодаря интернету: LLM обучались на триллионах слов. В сочетании с изощрёнными алгоритмами это позволило им предсказывать, какое слово с наибольшей вероятностью должно следовать за предыдущим. Это предсказание, но и имитация одновременно. Оказывается, человеческая культура устроена схожим образом.
Демис Хассабис, сооснователь Google DeepMind и нобелевский лауреат, восхищается удивительным разнообразием человеческой культуры. Пролетая над Нью-Йорком, он задаётся вопросом: как мы перешли от пещер к небоскрёбам? Исследователи культурной эволюции описывают два механизма этого движения. Первый — передача знаний от человека к человеку, нередко осуществляемая через подражание. Второй — инновация: порождение новых ответов из телесного, воплощённого столкновения с реальностью. Оба механизма необходимы для того, чтобы культура развивалась. Контраст между ними точно описывает проблему, с которой сталкиваются терапевтические чат-боты. Они могут имитировать язык терапии и исправно воспроизводить пастиш из слов одобрения, но они не способны породить для вас воплощённый ответ: ответ, рождённый из того, что свидетель был изменён тем, что увидел. Возьмём роль молчания: терапевт чувствует, что оно в себе несёт, — LLM же молчание не меняет. Для них тишина — не обучающий материал.
На протяжении последних семидесяти лет «психика», как пишет социолог Никлас Роуз в книге «Управление душой» (1989), была открыта для исследования, совершенствования и регулирования. Система здравоохранения стремилась создавать краткосрочные «технические решения» для психологических проблем общества. Психоанализ после Второй мировой войны был уделом состоятельных, но различные разговорные терапии предлагались в бесплатных клиниках — в новых обличьях, всё более стандартизированных и краткосрочных. Сегодня у терапии есть рыночная цена. Ценность обычно определяется тем, очная консультация или онлайн, в каком районе города принимает терапевт и насколько весомо выглядят его регалии. Но за всем этим скрывается нечто большее, выходящее за рамки этих мнимых критериев качества: если терапевтический результат (как принято считать) определяется качеством терапевтических отношений — как вообще оценить нечто столь значимое и столь непредсказуемое? Когда друзья рассказывают вам о своём терапевте — они говорят о его мастерстве? О блестящих техниках? Или о том, что наконец почувствовали себя понятыми? Что значит быть по-настоящему увиденным? Не просто услышанным — а увиденным.
В ходе терапевтического процесса возникает особый вид знания — через бессознательное зеркалирование позы, через разделённые эмоции, через умение поставить себя на место другого. Чувства здесь не периферия, а самый центр. Это подводит нас к одному из старейших парадоксов психотерапии: успех определяется качеством отношений или арсеналом навыков терапевта? Если терапия работает через передачу информации — правильные вопросы, верная переформулировка проблемы, — то машины справятся. Но если сами отношения терапевтичны, если в этой встрече возникает нечто, не сводимое к технике, — мы оказываемся в другом измерении.
Наши общества оптимизированы под деперсонализацию, но маскируются под персонализацию
В своей последней книге «Исцеление и изобретение метафоры» (2025) выдающийся культурный психиатр Лоренс Кирмайер вспоминает поэта Пауля Целана, пережившего Холокост, проведшего долгие годы в психиатрических больницах и погибшего до срока. Целан считал, что писатель занят схожим устремлением — к другому. При этом он настаивал на важности странного и невыразимого, того, что может быть выражено лишь в молчании. Именно в зазоре между тишиной и присутствием и живёт терапия. Она предлагает не информацию, а якорь. Ощущение, что ты существуешь для кого-то другого. Что твоё страдание было зафиксировано в другом человеке, который понесёт его дальше и, возможно, будет действовать иначе, потому что оно его изменило. Свидетель не просто слышит твою историю — он становится её частью.
Это желание быть увиденным рождается в семье. По мере того, как мы получаем образование и работаем, это желание не исчезает. Его живое присутствие может толкать нас к отношениям, в которых нам кажется, что нас видят, — или заставлять отказываться от тех, в которых что-то идет не так. Наши общества сегодня оптимизированы под деперсонализацию, но маскируются под её противоположность — персонализацию. Короткий отпуск теперь разворачивается через бесшовную последовательность цифровых интерфейсов. Вы бронируете билет онлайн. В аэропорту сканируете паспорт и посадочный. Усталый, прибываете на место, открываете приложение для такси, и машина (скоро — беспилотная) уже у подъезда. Вы заранее выбрали «самостоятельное заселение» в апартаменты на Airbnb. Проголодавшись, открываете приложение для доставки — то же самое, что дома, — и заказываете еду на порог. Эта последовательность — бесшовный, персонализированный и предсказуемый мир, сконструированный корпорациями от нашего имени. Мир, который парадоксально и усилил нашу анонимность, и открыл нам доступ к социальным технологиям, помогающим добиться признания и самореализации, к которым мы, как предполагается, стремимся.
Читайте также Кризис деперсонализации: мы страдаем не от одиночества, а от обезличивания
Быть признанным — не то же самое, что быть увиденным. Мы рождаемся существами социальными, но не с этим специфическим современным голодом по признанию. Джозеф Генрих, гарвардский учёный в области культурной эволюции, утверждает, что представители западных, образованных, индустриальных, богатых и демократических обществ (аббревиатура WEIRD — «странные» — здесь слишком идеальна) крайне индивидуалистичны, сосредоточены на себе и аналитичны. Мы делаем ставку на достижения, предпочитая видеть себя уникальными существами, а не узлами в социальной сети, протянутой через пространство и время. Это разграничение — не попытка противопоставить «думающий Запад» «чувствующему Востоку»: такой ход замутняет нюансы и воспроизводит упрощённые, а нередко и оскорбительные нарративы. Что кажется мне верным — как человеку с родословной и «странной», и «не-странной» — так это радикальное различие структур родства. Хваленая западная жажда уникальности, стремление уехать из дома в корне отличается от желаний, порождаемых культурами, организованными вокруг коллективной и духовной принадлежности.
Возможно, тишина стала слишком неудобной: многие западные люди, кажется, лихорадочно заняты оптимизацией себя — нередко парасоциально, через своих любимых инфлюенсеров. Но это было замечено давно. В 1950-х, когда послевоенная современность и капитализм набирали обороты, Эрих Фромм зафиксировал нечто схожее. Учёный и психоаналитик, Фромм обнаружил, что при капитализме людей подталкивают к «рыночной ориентации». Им приходится превращать себя в товар — в единицу с обменной стоимостью. Их личности, потребность в признании и самооценка питаются не столько взаимозависимыми этическими отношениями, сколько индивидуальными достижениями. В «рыночной ориентации» тишина не имеет меновой стоимости: это пустое пространство, которое нужно заполнить ещё более пустыми словами.
В современном мире технологические системы намеренно выстраиваются так, чтобы извлекать прибыль из нашей жажды быть признанными. В этом культурном климате, формировавшемся не менее двухсот лет, становится яснее, почему чат-боты, искусно запрограммированные вас одобрять, так притягательны. Используя психологическое понимание того, что заброшенные люди жаждут признания, эти машины, стимулирующие максимальную вовлеченность, бьют по нашей чувствительности к отвержению, по нашей потребности в привязанности. Они предлагают еще одну форму бесшовного опыта, на этот раз предоставляя нам абсолютный контроль над восприятием: я сам выбираю, каким меня увидят, и выбираю характер того, кто смотрит. Трудно сказать, сколько из сотен миллионов людей, которые сейчас используют ChatGPT, ищут признания под другими именами. Что еще более очевидно, так это то, что погоня за признанием, хрупкое чувство собственного достоинства, поддерживаемое нашей системой (системами), является именно тем психологическим рычагом, который продолжает использоваться для вовлечения людей в крупнейший захват данных в истории человечества.
Я боюсь, что молодые люди — и те, кому роскошь быть увиденным недоступна по цене, — окажутся за бортом
В не таком уж далёком будущем вам предстоит сделать выбор: хотите ли вы, чтобы ваш персональный ИИ имел доступ к данным вашего банка, вашим продуктовым покупкам, анализам крови, маршрутам передвижений, электронной почте, WhatsApp, разговорам, записанным «всегда включённым» устройством, которое будет висеть у вас на шее в виде кулона? Или, может быть, вы хотите премиум-пакет: видео и фото вашего младенчества и детства, школьные дневники, первые слова, записанные домашним устройством? Интеллекта у вас будет достаточно. Или — у кого-то другого. Исследователь капитализма слежки Шошана Зубофф сравнивает эти компании с односторонним зеркалом: они видят о нас всё, пока мы не можем видеть их.
Клиническая встреча — не одностороннее зеркало. В её центре — эмпатия. LLM не обладают эквивалентом «вчувствования»; они способны передавать информацию по-новому и динамично. Это позволит вывести существующие компьютерные программы из статики в нечто такое, что многие пользователи, такие как Шан, могут найти по-настоящему полезным. Но я боюсь, что молодые — и те, кому стало недоступным то, что превратилось в «роскошь» быть увиденным, — окажутся за бортом. Несмотря на присутствие ИИ-«терапевта», эти люди могут остаться в одиночестве — в ожидании, что их наконец увидят.
❤ Вам близки темы, которые мы исследуем? 10 лет мы работаем без рекламы и инвесторов – только ваше внимание и наш энтузиазм. Если цените такой подход, поддержите нас за 1 минуту →
В новом мире у нас никогда не будет недостатка информации. Но нам будет не хватать другого качества: свидетельствования, которое может привести к взаимной трансформации — возможно, такого, которое оставляет ощущение, что затронуто нечто большее, чем вы сами. Как и в случае с тишиной, этот потенциал трудно описать. Единственный способ, который я могу предложить, — это использовать сравнение: представьте, что вы поднялись на вершину горы. Вы достигаете вершины, и на мгновение вам в лицо дует свежий, холодный воздух. Вы теряетесь в словах — чувство захватывает вас. Но через несколько секунд ваш разум переходит от безмолвия к категоризации: «О, смотрите, орел; ого, небо такое голубое». Такова человеческая жизнь — переход от целого к частям. Во время терапевтической встречи, как и в жизни, бывают моменты, когда мы еще не можем лингвистически классифицировать что-либо и кого-либо. Люди — это пейзажи, которые вызывают у нас благоговейный трепет; однако LLM никогда не теряют дара речи.
Статья впервые опубликована на английском языке в журнале Psyche 31 марта 2026 года под заголовком Why chatbot therapists can’t offer what we need.
