Нейробиолог Дэвид Линден, по его собственному признанию, долго сопротивлялся мысли, что психика действительно может влиять на тело. Его переубедил отец, психиатр, который когда-то заметил, что психиатрия лечит потому, что меняет мозг, и то же самое относится к любому разговору, ритуалу или дыхательной практике. Сегодня Линден видит между мыслью и организмом сеть вполне земных посредников, от гормонов до сигналов иммунной системы, работа которых может объяснить эффективность психосоматической медицины. Публикуем фрагменты его интервью, в котором он рассказывает, что такое «смерть вуду» и синдром такоцубо, почему люди иногда умирают от горя и как любовь близких помогла ему жить с агрессивной формой рака вместо обещанных шести-восемнадцати месяцев целых пять лет.
Меня зовут Дэвид Линден, я профессор нейробиологии в Школе медицины Университета Джонса Хопкинса. Много лет моя лаборатория изучает нейропластичность, то есть то, как мозг и нервная система меняются под действием опыта, который мы получаем в мире.
Связь между разумом и телом
Как и многие биологи, я долго сопротивлялся мысли о том, что наша психическая жизнь способна глубоко влиять на тело. Слишком долго это казалось недоступным для проверки, чем-то эфемерным, живущим в другом измерении, нежели биологическая наука. Но мой отец был психиатром, и он говорил мне: «Психиатрия работает вовсе не в каком-то магическом психологическом измерении, оторванном от биологии. Она работает потому, что меняет твой мозг». То же самое верно для любого поведенческого воздействия, будь то медитативная практика, психотерапия, контролируемое дыхание или что-нибудь ещё. Всё это действует не в эфире, а через биологию, и за последние десять лет наше понимание этой биологии стало гораздо лучше.
Это не значит, что все утверждения, которые на протяжении истории высказывались о психосоматической медицине, окажутся верными и объяснимыми. Но какая-то их часть, которая когда-то казалась сверхъестественной, получит в итоге настоящие биологические объяснения.
Сегодня большая часть наших представлений как о повседневной работе организма, так и о том, что в нём нарушается при болезни, сосредоточена на теле самом по себе. Но сейчас происходит настоящая революция: мы начинаем понимать, что многие болезненные процессы и многие вещи, которые мы делаем каждый день, от сна и бодрствования до еды и чувства голода, а также такие болезни, как рак и аутоиммунные заболевания, находятся под сильным контролем мозга. А если что-то контролируется мозгом, это происходит не только на подсознательном уровне. Это значит, что у нас есть возможность управлять этим с помощью поведенческих практик, будь то дыхательные упражнения, медитация, психотерапия или физическая нагрузка. Это открывает совершенно новый подход к пониманию болезни.
Наверное, здесь стоит поговорить об интероцепции и экстероцепции. Когда мы думаем о чувствах, нам обычно приходят на ум обоняние, вкус, зрение, осязание и слух, то есть чувства, направленные вовне и дающие информацию о мире вокруг. Но у нас есть и обращённые внутрь, так называемые интероцептивные чувства, или чувства себя. Они сообщают нам, например, полон ли мочевой пузырь, полон ли мой кишечник, как расположена голова относительно силы тяжести. Эти чувства критически важны для непрерывного разговора между психикой и телом. Если сигнал нужно передать очень быстро, он идёт электрически по нейронам, которые тянутся от тела вверх по спинному мозгу к головному. Если это сигнал, который может действовать медленнее, тело выделяет гормон, и тот проходит через кровеносную систему (процесс более медленный), в конце концов добирается до мозга и связывается с рецепторами на нейронах или других клетках мозга, вызывая не такой быстрый эффект.
Есть и ещё один любопытный путь: мозг постоянно реагирует на ритм нашего дыхания и на биение сердца. Каждый удар сердца слегка расширяет артерии в мозге, мозг способен это ощутить и реагировать, и это очень быстрый сигнал. Так тело говорит с психикой. А психика, воплощённая в мозге, разумеется, отвечает через множество других механизмов. Один из них нервные сигналы, и их есть несколько видов. Одни относятся к волевой, или соматической, двигательной системе: когда у вас возникает мысль «хочу поднять руку», и вы её поднимаете. Это знакомо каждому, это передача от психики к телу на сознательном уровне. Но есть и подсознательные каналы, и здесь работает так называемая вегетативная, или автономная, нервная система. В основном это область, где разум управляет телом ниже порога сознания. Вегетативная нервная система делится на две основные ветви: симпатическую, которая, как принято говорить, готовит к бегству или борьбе, и парасимпатическую, которая готовит к отдыху и пищеварению. Как вы понимаете, они отчасти противостоят друг другу: это инь и ян того, как разум управляет телом без участия сознания.
Есть и другие пути. Разум может управлять телом через гормоны: мозг воздействует на такие места, как гипофиз и надпочечники, те выделяют ещё больше гормонов, а они разносятся по кровеносной системе ко всем уголкам тела, поэтому действуют, как правило, широко и обобщенно. Итак, гормоны, нервные сигналы и третий путь, контроль над иммунной системой через особый класс гормонов иммунитета, молекулы под названием цитокины.
Смерть вуду, синдром разбитого сердца и плацебо
У каждого учёного из тех, кого я знаю, есть свои любимые статьи, которые он хранит в папке и время от времени перечитывает, потому что они интересные, революционные или странные. Для меня одна из таких статей — отчёт 1942 года выдающегося американского физиолога Уолтера Кэннона о явлении, которое он назвал «смертью вуду». Под смертью вуду он понимал случаи, когда люди верят, что на них наложено проклятие, и эта система верований убеждает их, что они умрут из-за проклятия или порчи, а затем они действительно умирают. Вы можете подумать: неужели такое бывает, не просто ли это байки, я скептик, я не очень верю. Но Уолтер Кэннон не был каким-то чудаком. Он был очень выдающимся и очень скрупулёзным физиологом, задокументировал множество случаев по всему миру, когда люди умирали из-за проклятия, и выстроил физиологическую теорию, которая могла бы за этим стоять. Он утверждал, что часть вегетативной нервной системы, отвечающая за реакцию «бей или беги», то есть симпатическая нервная система, при смерти от порчи оказывается сверхвозбуждённой, и это сверхвозбуждение запускает цепочку физиологических изменений, которая в итоге убивает человека, придерживающегося таких верований.
Кэннон работал до того, как мы узнали многое из современной физиологии. Он ещё не знал о гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси и о выработке гормона стресса кортизола: это ещё не было открыто. Не знал он и о ключевой роли парасимпатической нервной системы. Так что теория смерти вуду у Кэннона верна наполовину. Симпатическая система действительно задействована, но, судя по всему, чтобы случилась смерть вуду, нужен удар в два приёма. Первый удар: симпатическая нервная система уходит в сверхнапряжение. Второй: включается парасимпатическая, система покоя и пищеварения, и остаётся высоко активной много часов или даже дней, и вместе эти два процесса отключают организм, что в конце концов приводит к смерти. Если вы не верите, что порча или проклятие могут вас убить, ничего не выйдет. В мире духов это не работает, оно работает лишь при наличии этой веры. И следствие отсюда такое: если колдун скажет тому, кто в это верит, что проклял его, а потом, до того как человек умрёт, объявит «нет, я снял проклятие, ничего не вышло, я переложил кости, я поменял перья, и проклятие больше не действует», то человек может выздороветь. Всё происходит целиком в разуме и теле того, на кого наложено проклятие. Это не случается в сверхъестественном мире, это случается биологически, в разуме и теле жертвы.
Мы можем соблазниться мыслью, что смерть вуду, порча и проклятия бывают лишь в обществах с определённым набором сверхъестественных верований, не теми, что доминируют в США, Западной Европе, Восточной Азии и других технологически продвинутых местах. Но это совсем не так. В медицинской литературе есть работы о последствиях ошибочного смертельного диагноза. Например, известен случай мужчины, которому поставили диагноз рак печени. Это было несколько десятилетий назад, в 1970-х, когда доступные сканеры и диагностика были не такими совершенными, как сейчас. Ему сказали: мы мало что можем для вас сделать, можем лишь обеспечить вам комфорт. Он ответил: я хочу просто дожить до Рождества с семьёй. Ему оказали паллиативную помощь, он дотянул до Рождества, а сразу после Нового года упал замертво. Мы думаем: ну да, рак его забрал, он смог продержаться, как замечательно. Но когда сделали вскрытие, выяснилось, что врачи ошиблись, и никакого рака печени у него не было. Более того, у него вообще не было почти ничего серьёзного. Его убила вера в то, что у него смертельная болезнь, и убила, вероятно, точно так же, как смерть вуду убивает тех, кто в неё верит. Так что смерть вуду не явление, свойственное лишь некоторым обществам мира. По сути, она случается и в современной медицине, с людьми в белых халатах, просто в чуть другой обстановке.
В семье у каждого, кажется, есть история о паре, где один супруг умер, а вскоре за ним умер и другой, «от разбитого сердца». Вы думаете: это анекдотические случаи, людям нравится рассказывать такие истории, это романтично и согревает душу размышлениями о силе любви. Но правда ли это? Если взяться за эпидемиологию, взять большую популяцию и посмотреть на статистику, действительно ли люди чаще умирают вскоре после смерти долголетнего партнёра? Ответ: да. Причём умирают от всего спектра причин: сердечно-сосудистые заболевания, рак, аутоиммунные болезни, частота всего этого может возрасти после потери близкого человека. И необязательно партнёра: это может быть близкий друг, брат или сестра, а в некоторых случаях даже домашнее животное. Такое эмоциональное состояние скорби определённо ведёт к ухудшению прогноза у скорбящего, сегодня это твёрдо установлено.
Есть и поразительное явление, впервые обнаруженное врачами в Японии у пожилых скорбящих людей: кардиомиопатия такоцубо (или синдром таоцубо). «Тако» по-японски значит «осьминог», «цубо» значит «ловушка». Название связано с тем, что сердце принимает форму, как у японской ловушки для осьминогов, и функция сердца нарушается. Большинство людей от этой кардиомиопатии восстанавливаются, но некоторые умирают, и сегодня мы считаем, что кардиомиопатия такоцубо является следствием гиперактивации симпатической нервной системы. У нас есть биологическое объяснение, которое позволяет перекинуть мост от поведенческого переживания горя к телесному переживанию нарушения работы сердца.
Итак, вера в то, что на тебя наложили проклятие, за которой следует смерть, или неверный диагноз, приведший к смерти, или влияние скорби на здоровье: всё это негативные последствия, которые способно вызвать ваше психическое состояние. Но, к счастью, работает и обратное. Положительные убеждения и позитивные психические состояния могут действовать в противоположном направлении, например, снимать боль или улучшать исходы лечения.
Когда люди думают о психосоматической медицине, обычно акцент делают на поведенческих вещах: что может медитация, что может регулируемое дыхание, что может молитва, что могут психотерапия или психосоциальная поддержка. Это важная часть такой медицины, но она способна влиять и на разработку лекарств или устройств, то есть более традиционных видов терапии, опирающихся на это понимание. Препараты на основе GLP-1 возникли из понимания информации, текущей от тела к разуму. А теперь у нас есть имплантируемые устройства, стимулирующие блуждающий нерв и активирующие парасимпатическую нервную систему, они полезны при депрессии и эпилепсии и, возможно, при некоторых других заболеваниях. Такое устройство родилось из нашего понимания информации, текущей в другую сторону: от разума к телу.
Думаю, большинство слышало об эффекте плацебо, когда человеку вместо обычного медицинского лечения дают пилюлю из сахара или имитацию лечения, а он всё равно получает пользу. Это возможно во множестве ситуаций: плацебо-эффекты бывают при боли, при избавлении от инфекций, при улучшении сердечно-сосудистой функции. Мне интересно, что у нас теперь есть очень хорошее биологическое понимание многих из них. Лучший пример, вероятно, боль. Когда людям дают сахарные пилюли или имитацию лечения и говорят, что это облегчит боль, и она действительно облегчается, мы теперь знаем, что этот эффект блокируется определенным препаратом, который действует, блокируя рецепторы опиатов в мозге. А это не просто рецепторы для наркотических веществ, это рецепторы естественных морфиноподобных молекул вашего мозга, эндорфинов и энкефалинов. Значит, то, что такой препарат блокирует плацебо-эффект при боли, говорит нам: этот эффект опосредован в организме эндорфинами и энкефалинами, естественными морфиноподобными молекулами мозга.
Плацебо-эффекты лучше всего известны на примере обезболивания, но на самом деле они возможны во множестве полезных медицинских ситуаций. Сахарная пилюля или имитация лечения может улучшить ваше восстановление после операции и скорость заживления, может изменить вашу иммунную систему, а в некоторых случаях, например если вы получаете пересаженный орган, помочь подавить иммунитет. Мы не понимаем всей биологии во всех случаях, где это работает, но есть очень интересные эксперименты, которые проливают какой-то свет. Например, я даю вам препарат, снижающий кровяное давление, и сочетаю его с лимонно-лаймовым ароматизатором, который вы пьёте в небольшом растворе, подержав во рту, и повторяю это несколько раз. Затем, как у собаки Павлова, сам лимонно-лаймовый напиток будет вызывать как бы частичный эффект лекарства, и давление снизится, хотя препарат не дают, а дают только этот напиток. Похоже, часть плацебо-эффекта представляет собой разновидность ассоциативного обучения, хотя все детали этого пока не поняты.
Если вы фармкомпания и у вас есть препарат, который, по вашему мнению, облегчает боль, то тестировать его вы обязаны, сравнивая с плацебо: половине участников исследования дают препарат, другой половине сахарную пилюлю, выдавая её за препарат. Чтобы препарат одобрили, он должен работать значительно лучше, чем эффект, который виден просто от плацебо. Меня завораживает, что плацебо-эффект при боли за последние несколько десятилетий становился всё сильнее и сильнее. Поэтому настоящему препарату всё труднее показать статистически значимое отличие от плацебо: ведь плацебо облегчает боль всё лучше, и доказать, что что-то эффективнее, становится гораздо сложнее. Вы можете спросить: почему так происходит, это же странно, с какой стати плацебо-эффекту усиливаться? Становится ещё страннее: он усиливается не повсюду в мире, а только в Соединённых Штатах. Почему? Мы толком не знаем, но лучшая догадка такая: США одна из всего двух стран мира (вторая Новая Зеландия), где разрешена реклама лекарств, обращённая прямо к потребителю. Возможно, вера в действенность лекарств среди американцев и, быть может, новозеландцев сильнее, чем где-либо ещё, и именно она лежит в основе усиления плацебо-эффекта при боли, хотя наверняка мы этого не знаем.
Плацебо-эффект вообще контринтуитивен. Можно было бы подумать, что сегодня люди знают о плацебо в клинических испытаниях, и тот, кто входит в такое испытание, думает: получаю ли я настоящий препарат или плацебо? И можно ждать, что из-за этого плацебо-эффект ослабеет. Но, как ни странно, этого не происходит. И дальше ещё необычнее: существует явление под названием «открытое плацебо» (open-label placebo). Казалось бы, оно никогда не сработает: вам говорят «я даю вам сахарную пилюлю, это просто сахарная пилюля, вот чем мы с вами занимаемся», и даже при таком знании, когда, казалось бы, эффекта не будет вовсе, вы всё равно получаете плацебо-эффект. Для меня это глубоко контринтуитивно, и всё же это снова и снова подтверждается в литературе, есть исследования и целые разделы медицины, использующие так называемые открытые плацебо. Для меня это поразительно, и разобраться в биологии этого явления будет по-настоящему увлекательно.
Когда видишь силу плацебо-эффектов, это, конечно, мотивирует глубже разбираться в сигналах от разума к телу на биологическом уровне. Куда это может привести нас в медицине будущего? Один путь: возможно, есть вещи, которые мы можем делать поведенчески, чтобы получить пользу в определённых ситуациях. Если вы восстанавливаетесь после сердечного приступа, или только что прошли ту или иную терапию, или выздоравливаете после лечения рака, имеет смысл заняться определёнными поведенческими вмешательствами. Но дело не только в них. Понимание сигнальных путей откроет нам дорогу и к новым лекарствам, и к устройствам, воздействующим на эти пути. Например, мы знаем, что психосоциальная поддержка помогает восстановлению после сердечного приступа и улучшает прогноз при раке. Один подход: спросить, какие поведенческие вещи можно делать. Другой: может быть, мы сумеем искусственно стимулировать ваш мозг устройством так, чтобы это способствовало исцелению.
Сегодня наши возможности стимулировать нервную систему неинвазивно, то есть снаружи черепа, очень грубы. Есть транскраниальная магнитная стимуляция, есть транскраниальная стимуляция постоянным током: они стимулируют большие объёмы мозговой ткани, примерно с мяч для гольфа, и внутри этого объёма стимулируют все виды нейронов. Это очень грубые способы активировать или подавлять очень крупные части мозга. Но со временем у нас появятся гораздо более тонкие способы активировать небольшие участки мозга, причём речь не только о небольшом объёме: даже там, где физически перемешаны разные «сорта» нейронов, выполняющие разные задачи, а ни электродом, ни методами снаружи черепа их по отдельности активировать или подавлять было невозможно. Для экспериментальных животных уже есть генетические и оптические приёмы, позволяющие активировать лишь один определённый тип нейронов мозга, и со временем это можно будет применять как терапию для людей. Такие манипуляции, которые уже на подходе, в конечном счёте будут использоваться, чтобы эксплуатировать сигналы от разума к телу медицински полезным образом. Так что психосоматическая медицина помогает нам не только в области поведенческих вмешательств, но и в более традиционной области лекарств и устройств.
Как наш мозг борется с раком
Почти пять лет назад мне дали от шести до восемнадцати месяцев жизни из-за диагноза синовиальная саркома, агрессивная форма рака. Мне сделали операцию: нашли огромное образование, растущее в стенке моего сердца, по объёму примерно с банку кока-колы. Это была очень долгая и сложная операция. До неё считали, что образование, скорее всего, тератома, то есть группа клеток, присутствующих в организме с эмбриональной жизни и растущих странным образом: не опухоль, не рак, а аномалия развития. Но, к сожалению, во время большой операции удалить всё образование не удалось, часть, вросшую в стенку сердца, пришлось оставить, и она остаётся там по сей день, размером примерно с грецкий орех. Когда сделали патологоанатомическое исследование, мне сказали: на самом деле у вас рак, редкая форма под названием синовиальная саркома, и вы, скорее всего, умрёте в течение шести-восемнадцати месяцев.
Странно быть биомедицинским исследователем и одновременно бороться с неизлечимой болезнью. Свой подход к ней я называю путём нёрда (the way of the nerd). Путь нёрда состоит в том, чтобы узнать о своей болезни как можно больше и ощутить собственную волю и контроль. Для меня это было не столько изучением всех молекулярных деталей рака: я не специалист по биологии рака, никогда им не был и не буду. Но поскольку моя специальность нейробиология, я пришёл к пониманию взаимодействий между психической функцией, работой мозга и моей конкретной ситуацией с раком. Для некоторых людей это последнее, что им хочется делать: последнее, чего они хотят, это погружаться в биологические подробности и разбираться в тонкостях болезни. Я полностью это уважаю и считаю, что это вполне законный выбор. Но для части из нас, вроде меня, путь нёрда придаёт сил, помогает справиться с неизлечимой болезнью и жить полной жизнью в это пограничное время, пока я ещё здесь.
Рак это оппортунистический мерзавец. Рак это клеточный рост, вышедший из-под контроля. Есть много ситуаций, когда нашим клеткам нужно делиться и создавать новые клетки, а затем этот процесс должен остановиться. Он нужен, когда мы растём детьми, когда взрослеем, когда нужно регенерировать определённые ткани, как в коже, которая постоянно растёт, или в слизистой дыхательной и пищеварительной систем, которые постоянно обновляются. Клеткам необходимо делиться, это фундаментальная вещь. Но когда это выходит из-под контроля, получается рак. Однако рак устроен не только так. Это не просто куча клеток, которые начали делиться, и на этом всё. Когда я называю рак мерзавцем, я имею в виду, что он приспосабливает под себя другие системы организма, чтобы не дать опухолевым клеткам быть уничтоженными вашей собственной иммунной системой. Он посылает сигналы, вмешивающиеся в работу иммунной системы и её клеток, чтобы внушить им: никакой проблемы тут нет, это была ложная тревога, нападать на меня не нужно. Он перехватывает и те сигналы, которые заставляют рак расти и распространяться. Мы знаем, например, что многие опухоли посылают химические сигналы, привлекающие рост кровеносных сосудов, которые питают опухоль и способствуют её росту. Это известно уже несколько десятилетий. А вот что по-настоящему стало понятнее лишь за последние десять-пятнадцать лет, так это то, что то же самое происходит и с нервами. Между опухолевыми клетками и нервами идёт диалог, причём в нескольких формах. Многие опухоли выделяют сигналы, заставляющие нервы врастать в опухоль: они секретируют молекулы под названием нейротрофины, из-за которых нервные клетки растут в сторону опухоли и в итоге проникают в неё. Среди этих нейротрофинов фактор роста нервов (NGF) и мозговой нейротрофический фактор (BDNF).
Но дело не только в том, что опухоль разговаривает с нервами: нервы разговаривают с опухолями многими способами. Один особый класс нейронов, чувствительные нейроны, проводящие боль, выделяют сигнальную молекулу под названием кальцитонин-ген-родственный пептид, или CGRP. CGRP влияет на иммунные клетки, которые патрулируют вокруг края опухоли, как бы пощипывают её края и убивают клетки на краю опухоли, тем самым не давая ей расти и распространяться. Когда CGRP воздействует на эти иммунные клетки, называемые CD8-положительными Т-лимфоцитами, он подавляет их активность, и они меньше пощипывают края опухоли, поэтому опухоль может расти сильнее. Поэтому когда опухоли иннервированы, ваш прогноз ухудшается, и если мы сможем не давать опухолям обзаводиться нервами, это целая новая многообещающая область терапии рака, позволяющая замедлить рост и распространение опухолей.
Если вы угостите врача рюмкой-другой и разговорите его, он, скорее всего, скажет вам, что вероятность успешного исхода у человека, который лежит в больнице или лечится амбулаторно, определяется не только обычной медицинской терапией. Она связана и с его собственным психическим состоянием, и с психосоциальной поддержкой. В кардиологии хорошо известно, что люди лучше восстанавливаются после сердечных приступов и лучше переносят лечение после них, если у них есть социальная поддержка, если рядом семья, если у них есть психотерапия. Это наблюдение подтверждено рядом исследований, но лежащая в основе биология оставалась неясной. Теперь у нас есть очень интересные эксперименты на мышах, пока на ранней стадии, которые начинают вычерчивать биологические пути, способные лежать в основе этого благотворного эффекта. Они идут из лаборатории Асьи Роллз в Израиле. Она показала, что если искусственно перекрыть артерии лабораторных мышей, вызвав у них сердечный приступ, то они лучше восстанавливаются, когда искусственно активируют естественную систему вознаграждения и ожидания мозга: это дофаминовый контур, включающий область мозга под названием вентральная область покрышки. Если оптическими и генетическими приёмами активировать этот контур, мыши гораздо быстрее восстанавливаются после экспериментально вызванного сердечного приступа: способность их сердца сильно сокращаться и прогонять кровь по телу возвращается быстрее, чем иначе. Это имитирует то, что мы знаем о социальных связях и социальной поддержке у людей, восстанавливающихся после сердечного приступа. На лабораторных мышах мы можем делать то, что было бы неэтично делать с людьми, то есть вмешиваться и проводить измерения, и поэтому теперь можем понять каскад, идущий через иммунную сигнализацию, включающий обходной путь через печень и в конечном итоге приводящий к сердцу и восстановлению его функции.
Было бы, конечно, утешительно думать, что социальная поддержка, психотерапия, любовь семьи и друзей и социальная связанность могут улучшить исход рака, продлить жизнь, уменьшить распространение рака, метастазирование, рост опухолей. Но это просто то, во что нам хочется верить, или это реально? На данный момент есть достаточно эпидемиологических данных, указывающих на то, что психосоциальная поддержка, будь то психотерапия или более неформальные социальные связи, оказывает благоприятное влияние на течение рака. Это не чудо и не замена химиотерапии, хирургии или облучению, но какой-то эффект она, судя по всему, имеет. Что это значит для того, как нам стоит думать об улучшении терапии рака? Очевидно, что есть поведенческие вещи, которые можно делать, чтобы вашему раку стало лучше: медитативные практики, всё, что снижает стресс, кажется полезным, и биологию этого мы, похоже, понимаем, потому что знаем, что сигналы стрессовых гормонов способствуют росту и распространению опухолей, и знаем, что психотерапия снижает сигналы стрессовых гормонов.
Но дело не только в поведенческих манипуляциях. Понимание того, что информация течёт от мозга к микроокружению рака, влияя то ли прямо на раковые клетки, то ли на иммунные клетки, которые патрулируют и сдерживают рак, позволяет разрабатывать и новые методы лекарственной терапии. Например, у некоторых типов рака на поверхности есть рецептор нейромедиатора, называемый бета-адренергическим рецептором. Это рецептор нейромедиатора и гормона норадреналина (который, что сбивает с толку, называется ещё норэпинефрином: это одна и та же молекула). Многие слышали о бета-блокаторах, препаратах, которые принимают, чтобы успокоить сердцебиение и чувствовать себя спокойнее при тревоге. У части видов рака эти же бета-блокаторы, похоже, замедляют прогрессирование, потому что бета-рецепторы на опухолевых клетках способствуют росту рака. Так что понимание сигналов от мозга к телу при раке даёт нам не только лучшие поведенческие меры борьбы с раком, но и лучшие лекарства.
Есть много корреляционных исследований, показавших, что у людей, которые занимаются физическими упражнениями, исходы рака лучше: они живут дольше, болезнь прогрессирует медленнее, ремиссия более вероятна. Но к таким исследованиям нужно относиться с подозрением, потому что дьявол в деталях. Можно сказать: может быть, люди, более склонные к упражнениям, изначально имели менее тяжёлый рак, хуже себя не чувствовали и потому охотнее занимались, и тогда дело не в том, что упражнения помогают, а в обратной связи. Или можно сказать: может быть, те, кто мотивирован на много упражнений, ещё и меньше склонны к вредным привычкам вроде курения или наркотиков, скорее придерживаются здорового питания, и пользу для рака приносит отказ от вредных веществ и здоровое питание, а сами упражнения тут ни при чём. Но недавно появилось несколько рандомизированных контролируемых исследований, где берут группу людей, больных раком, и говорят: вы занимайтесь спортом, а вы делайте что хотите; мы дадим вам эту брошюру, но не будем записывать вас на занятия, не будем вас контролировать и не будем оказывать социальную поддержку. И в этом году, в 2025-м, вышло исследование из Австралии по раку толстой кишки, результат которого оказался удивительно сильным: у людей, случайно попавших в группу упражнений, смертность за восемь лет снизилась на тридцать процентов. Если бы это был эффект лекарства, каждый захотел бы такое лекарство: это огромный противораковый эффект. Такое исследование не страдает теми проблемами, что апостериорные ассоциативные исследования, где неясно, действительно ли пользу принесли упражнения или то, что их сопровождает, или что-то просто коррелирующее с ними. Так что данные выглядят так, что польза упражнений при раке очевидна, и это не маленькие эффекты, а большие. Если вы боретесь с раком и можете заставить себя заниматься, это одно из самых лучших дел, которые вы можете для себя сделать.
Мы записываем это в 2025 году. Мне дали от шести до восемнадцати месяцев жизни в 2021-м, так что сосчитайте в уме и поймёте, что, к счастью, я не умер за шесть-восемнадцать месяцев. И вот я всё ещё жив. Люди спрашивают, почему, по моему мнению, я всё ещё жив, и я отвечаю: я не знаю до конца, но думаю, что отчасти причина в глубокой любви, которую я чувствую со стороны моей жены Дины. Когда я это говорю, у людей на лице появляется выражение: ах, как мило, он делает комплимент жене, снимает научную шляпу и надевает шляпу хорошего мужа. Но я говорю совсем о другом. Когда я говорю, что глубокая и безусловная любовь, которую я ощущаю со стороны жены, помогает сдерживать мой рак, я говорю это как биомедицинский исследователь и имею в виду, что это происходит не в области эфира и духовности, а в области биологии.
Как это может происходить? Как от глубокой и безусловной любви моей жены прийти к подавлению моего рака? Ответ: мы не знаем до конца, но есть пара вероятных путей. Первый: крайне вероятно, что моя опухоль, как и многие другие, получает нервные волокна и от парасимпатической, и от симпатической нервной системы, а также чувствительные нервные волокна. И в результате паттерны активности в моём мозге, вызванные любовью жены, такие как активация вентральной области покрыши — вознаграждения и предвосхищения через его действие в гипоталамусе и некоторых других областях мозга, — передают электрические сигналы в мою опухоль, которые в итоге подавляют её рост и распространение. Однако очень вероятно и то, что этот же самый путь, активация контура вознаграждения и предвосхищения в мозге, меняет контроль мозга над иммунной системой и усиливает мою иммунную систему через секрецию иммунных сигнальных молекул цитокинов, так что циркулирующие Т-клетки и естественные киллеры моего иммунитета эффективнее атакуют поверхность той крупной опухоли в стенке моего сердца. Что здесь волнует: хотя мы пока на ранней стадии и не знаем наверняка, что именно один из этих двух биологических путей удерживает мой рак, мы дошли до точки, когда у нас есть биологические гипотезы для того, что раньше имело бы лишь поведенческие или духовные объяснения.
Как нейробиолог готовится к смерти
Когда я получил диагноз, я был предельно зол. В пятьдесят девять лет я не чувствовал себя готовым умирать. Мне казалось, что у меня ещё много дел, есть люди, которые от меня зависят, замечательная жена, прекрасные дети. Я не хотел уходить и был зол на вселенную. Но в то же самое время я ощутил очень глубокое чувство благодарности. Мне повезло в жизни, у меня была замечательная жизнь, вокруг меня прекрасные люди, у меня была работа, где не было начальника, которая позволяла следовать за собственным любопытством и использовать ум так, как большинству людей не доводится. И для меня как нейробиолога примечательно то, что мы обычно думаем о психических состояниях как о едином целом: ты готов к драке или собираешься отдыхать? А между тем можно одновременно пребывать в двух очень разных психических состояниях. Я мог быть одновременно предельно зол и предельно благодарен, и этого я прежде не понимал. Меня этому научил рак.
Ещё одно: это очень укрепило во мне мысль, что наш мозг и наш разум устроены не так, чтобы говорить нам истину, давать настоящую картину чего бы то ни было. Мы не созданы для того, чтобы знать абсолютные значения вещей. Всё субъективно. Всё, что мы воспринимаем, зависит от нашего эмоционального состояния и ожиданий. Когда мне поставили диагноз, я думал: «Если бы я мог получить ещё пять лет жизни, это было бы так замечательно, я мог бы провести время с семьей, попутешествовать, поработать в лаборатории, позволить моим аспирантам спокойно закончить эксперименты, не ломая им карьеру, столько всего хорошего. Пять лишних лет были бы великолепны, когда я смотрел на диагноз в шесть-восемнадцать месяцев». Но если бы кто-то подошёл ко мне до рака и сказал, что я умру от рака через пять лет, я бы ответил: «Что это значит? Мне всего пятьдесят девять, мне полагается больше пяти лет, о чём ты вообще говоришь?». То есть нечто столь фундаментальное, как «ещё пять лет жизни», ценность чего мы считаем базовой, в одном контексте кажется невозможным подарком, а в другом ощущается как космический обман.
Но самым глубоким для меня как нейробиолога, столкнувшегося со смертельным диагнозом, было осознание, что как бы я ни старался, я не мог и по сей день не могу всерьёз соприкоснуться с мыслью о собственной смерти, о мире, в котором меня больше нет. Я могу делать практические вещи: проследить, чтобы завещание было в порядке, расставить точки над «и». Но речь не об этом. Я говорю о том, чтобы по-настоящему, и когнитивно, и эмоционально, войти в мысль о мире, в котором меня больше нет. Я понял, что мой разум как будто скользит по поверхности этой идеи и не способен глубоко с ней столкнуться так, как она того заслуживает. Вероятно, это было не просто моё личное несовершенство, а проявление чего-то фундаментального в том, что значит иметь человеческий разум.
Я занимаюсь нейробиологией уже очень давно, больше сорока лет, и за это время фундаментально изменилось наше представление о мозге. Раньше мы думали, что мозг в основе своей реактивен: он ждёт, когда придёт информация от органов чувств, затем обрабатывает её и затем реагирует. А теперь мы знаем, что когда мы отвлекаемся, когда мозг «простаивает», когда мы не взаимодействуем с внешним миром, мозг вовсе не просто «витает в облаках». Мы активно пытаемся предсказывать будущее. Мозг это машина предсказаний, и притом он старается предсказать не любое будущее, а ближайшее: следующие несколько минут, следующие несколько часов, может быть, следующие несколько дней. Летит ли камень, который попадёт мне в голову? Идущий ко мне человек друг или враг? Захочу ли я есть в ближайшие часы, и как спланировать день? Всё это предсказания, которые мой мозг строит, пока «простаивает» в так называемом «режиме по умолчанию».
То, что мозг постоянно пытается предсказать будущее, предполагает, что будущее будет. Предполагает, что вы не мертвы и не ушли. И, по-моему, именно это фундаментальное вычисление, это предсказание будущего, мешает мне и, вероятно, другим в моём положении по-настоящему соприкоснуться с нашей собственной смертностью и вообразить мир без нас. Но я бы предположил, что именно оно позволило историям о загробной жизни стать такими важными: почти во всех религиях мира есть повествование о загробной жизни, или реинкарнации, или слиянии с божественным, или какая-то конструкция, в которой сознание продолжает существовать после нашей смерти. Я думаю, что в некотором смысле это баг. Это побочный эффект контура в нашем мозге, предсказывающего ближайшее будущее, который позволяет нам воображать, что сознание продолжается и после смерти.
Лично я не человек веры. Я думаю, что когда ты умираешь, ты умираешь, и сознание не продолжается. Но я очень сочувствую этим межкультурным религиозным и духовным идеям о том, что сознание длится, и полагаю, что в итоге есть неврологическое и биологическое объяснение того, почему эти истории встречаются по всему миру.
Некоторые спрашивают: «А вы теперь больше цените мелочи, вот цвета заката, вкус утреннего чая?» В какой-то мере, наверное, да. Но на самом деле в оставшееся мне время я ценю самое большое, что мне дала жизнь: мою прекрасную жену, которую я глубоко люблю, моих замечательных детей, добрых друзей и коллег, которые так меня поддерживали. За это я благодарен, это я стараюсь помнить каждый день. И в оставшееся время я помню о чуде и привилегии быть мыслящим существом на этой планете, иметь разум, быть любопытным и двигаться по миру таким образом. Это чудо, и я ощущаю неизменную благодарность.
