Цифровая мутация базиса: Роберт Хассан о том, почему у капитализма больше нет предела

Рубрики : Общество, Последние статьи, Технологии, Философия

Мы привыкли думать, что технологии — это инструмент: нейтральный, управляемый, вторичный по отношению к тому, кто им пользуется. Но если присмотреться к реалиям, мы увидим, что цифровые технологии изменили не просто способ работать или общаться, а саму материальную основу, на которой держится общество. Австралийский исследователь цифровых технологий Роберт Хассан в своей книге «The Condition of Digitality…» задаётся вопросом: способен ли марксизм — и вместе с ним весь багаж теорий, рождённых в аналоговую эпоху, — объяснить мир, в котором общение стало производством, внимание — товаром, а граница между работой и досугом окончательно растворилась? Философ Александр Колмаков анализирует ключевые концепты книги, пытаясь отделить трезвые и вполне реальные опасения от утопических и апокалиптических сценариев.

Как понять цифровизацию, не скатываясь в фантастику? Одни рисуют образ человека будущего с почти божественными возможностями, другие — предрекают конец человечества под властью искусственного интеллекта. Роберт Хассан выбирает третий путь — постмарксистский, — который не уступает первым двум в масштабе мысли, но куда более трезв в своих основаниях. Постмарксизм как течение складывается ещё с 1960–70-х годов — на стыке идей Грамши о гегемонии, структурализма Альтюссера и британской школы культурных исследований, — и объединяет самых разных авторов, от Раймонда Уильямса до Эрнесто Лакло и Шанталь Муфф. Общее в них — отказ от прямолинейного экономического детерминизма классического марксизма при сохранении его материалистического ядра: экономика и технологии по-прежнему признаются решающей силой истории, но культуре, дискурсу и сознанию оставляют собственную, не сводимую напрямую к экономике логику. Вслед за Марксом Хассан исходит из того, что не идеи и не технологии сами по себе определяют устройство общества, а материальные условия: то, как организовано производство, кто чем владеет и кто на кого работает. Но в отличие от классического марксизма XIX века, где культура жёстко выводилась из экономического базиса, постмарксизм признаёт, что у культуры и сознания есть собственная логика, не сводимая к экономике напрямую. Такая оптика — материалистическая, но не догматичная — выгодно отличается от многих других попыток осмыслить цифровизацию, которые часто балансируют на грани научной фантастики и антиутопий. 

Действительно, возможности цифровых технологий поражают, а в случае с искусственным интеллектом (ИИ) даже пугают. Однако прогнозы необходимо делать, исходя не только из потенциала, который несет в себе феномен и который вполне может остаться (и, скорее всего, останется) нереализованным в полной мере, но в первую очередь из текущих реалий и опыта. Знать об угрозах, которые несут в себе новые технологии нужно, но и воспринимать их стоит как угрозу, а не как неизбежную реальность. Идти на поводу у страхов или фантазий означает неадекватно оценивать реальность, не видеть положительных сторон новых технологий и не замечать реальных угроз, которые могут быть не столь яркими, как в картинах трансгуманистов, но не менее, а то и более серьезными в смысле влияния их на психику человека и социум. Например, концепция «человека божественного» (Homo Deus) Ю.Н. Харрари представляет человека будущего обладающим богоподобными способностями благодаря технологиям. Сценарий, бесспорно, интересный, но основан он на очень широких допущениях, например, на уверенности автора в том, что человечеству «удалось обуздать голод, мор и войну» (Харари, 2018). Такая уверенность в середине 2020-х годов, после пандемии COVID-19, унесшей, по данным ВОЗ, 7 млн. жизней, и на фоне растущей угрозы ядерной войны выглядит чрезмерно оптимистичной и весьма уязвимой для критики, а основанные на ней сценарии будущего выглядят сомнительно. Вызывает сомнение и объективность выведенного Р. Курцвейлом «закона ускоряющейся отдачи»: «неизбежное ускорение темпов эволюции, при котором технологическая эволюция является продолжением биологической эволюции» (Kurzweil, 2005). Обоснован этот «закон» статистикой экспоненциального роста технологических возможностей, однако недавнее исследование М. Парка и др. показывает, что доля прорывных научных работ и патентов, которые ломают стереотипы прошлого и направляют науку и технологии в новые русла, падает как минимум с 1945 года (Park et al., 2023). 

Во-вторых, для постмарксизма, как и для классического марксизма технологии сохраняют критическую важность. Если цифровые технологии являются новым шагом в развитии средств производства, то их появление означает качественное изменение базиса. Базис определяется Марксом как совокупность производственных отношений, т.е. таких отношений, в которые люди вынужденно вступают в процессе производства и движения продуктов потребления (Маркс, Энгельс, 1959). Характер этих отношений не зависит от воли индивидов, зато он зависим от состояния материальных производительных сил, под которыми понимается организация человеческих тел (рабочая сила) и техники (средства производства). Наука и философия, с другой стороны, представляют собой надстройку над этим базисом, что приводит Хассана к мысли, что новая цифровая среда создает новый тип отношений, которые не могут быть описаны теориями, порожденными в условиях старой, аналоговой, среды. В XIX веке, когда писал Маркс, промышленная революция требовала революции социальной, и работы Маркса стали ответом на эту потребность. Да, В.И.Ленин в начале XX века утверждал, что учение Маркса «всесильно, потому что оно верно», но написал бы он это сегодня? 

Ответить на этот вопрос можно только предварительно определив наличие/отсутствие значимых для марксистской теории отличий цифровых технологий от аналоговых. Меняют ли цифровые средства производства сам производственный процесс так, что марксизм остается неспособным ответить на эти вызовы? Упрочивают ли они капитализм или приближают его конец? Как меняется труд? Отвечая на эти вопросы, Хассан производит сверку марксистской теории с происходящими изменениями, но не с целью подогнать меняющуюся реальность под марксистские мерки. Это также сверка объяснительной способности марксистской теории в новых условиях, в результате которой и образуются новые концепции на основе старых теорий. Таким образом, опыт Хассана по пересмотру марксистской теории следует рассматривать как частный случай применения метода, который цифровизация побуждает применять к любой другой классической теории, поскольку они являются порождением доцифровой эпохи.

Однако действительно ли перемены, связанные с появлением цифровых средств производства, кардинальны настолько, чтобы вызвать очередную структурную революцию, меняющую все смыслы вообще?

Попробуем проследить за мыслью автора и ответить на три вопроса: 

1. Можно ли говорить о кардинальных отличиях цифровых технологий от аналоговых, и в чем эти отличия заключаются?
2. В чем конкретно выражается влияние цифровых технологий на современное общество, культуру и экономику?
3. Насколько обоснованным является требование автора к пересмотру марксистской теории в связи с цифровой революцией? Насколько это требование справедливо в отношении других теорий, созданных в период модерна и ранее?

Для ответа на эти вопросы мы рассмотрим ключевые концепты Хассана, представленные в его книге «The Condition of  Digitality…» (2020 г.). Начнем мы с понятия беспредельного виртуального пространства, через которое Хассан показывает концептуальное влияние цифровизации на перспективы капитализма. 

Затем мы разберем, как платформенный капитализм влияет на потребление и производство, используя для этого метафору разбитого автомобильного стекла и понятия внутренней глобализации и цифровой коммодификации. 

В третью очередь мы обратимся к самому, пожалуй, глубокому концепту Хассана в этой его работе — слияние базиса и надстройки, — чтобы понять, как появление цифровых средств производства меняют контекст теоретической базы марксизма. 

Наконец, мы рассмотрим концепцию цифрового отчуждения и монотонной культуры, чтобы определить антропологический эффект от цифровизации.

Беспредельное виртуальное пространство и бесконечный капитализм

Хассан приходит к концепту беспредельной виртуальной реальности через анализ книги Дэвида Харви «Состояние постмодерна: исследование истоков культурных изменений» (Harvey, 1990).  Его работа была посвящена базисным предпосылкам постмодерна, но суть ее сводилась к тому, что кризис имманентен капитализму, и его ожидает неминуемая «тепловая смерть» по географическим причинам. Торжество капитализма после развала СССР возможно только потому, что капитал обнаружил способ отложить разрушающие его внутренние противоречия посредством так называемого «пространственного решения» (spatial fix), но торжество это будет недолгим.

В чем заключается это «пространственное решение»? После успеха фордистской модели конвейерного локального производства, который создал эру благоденствия на Западе и развил культуру потребления, основанную на локальных ценностях, последовал кризис перепроизводства, приведший страны Запада к рецессии 1973-1975 годов. Вот тогда капитал и прибег к «пространственному решению»: за рубежом стали создаваться новые точки роста и накопления капитала. Создавались они в странах с дешевой рабочей силой и другими ресурсами (и культурой, что и стало основой для развития постмодерна). Проблема была отложена, но не решена. Новые точки накопления сначала развивали регион, а затем повышали стоимость ресурсов и рабочей силы и приводили все к тому же кризису перепроизводства. Поэтому, чтобы выжить, капитал вынужден все время находиться в состоянии географической экспансии. Япония, Корея, постсоветские страны, Китай, Вьетнам, Африка… В конце концов, говорит Д. Харви, место на Земле закончится, и капитал не сможет более решить проблему перенакопления таким способом.

Р. Хассан в своей книге утверждает, что благодаря «внутренней глобализации», ставшей возможной с развитием цифровых технологий, капитал теперь может длить свое существование бесконечно долго. Виртуальная реальность представляет собой альтернативу географическому пространству, которая становится новым инструментом откладывания (на этот раз бесконечного) кризиса капитализма — «виртуальным решением», дополняющим «пространственное решение» Харви.

Действительно, капитал активно инвестируется сегодня не только в физическую, но и в виртуальную реальность. Виртуальное пространство приспособлено для того, чтобы создавать новые производства, спрос на их продукцию или услуги, продавать их и накапливать капитал, что прекрасно демонстрируют прибыли компаний вроде Apple, Microsoft, Amazon, Google, Facebook, занимающих верхние строчки рейтинга самых богатых корпораций в 2020-е годы, с которых они сместили нефтяные компании. Виртуальная реальность позволяет делать деньги, сопоставимые с прибылями от энергоресурсов — основы глобальной экономики.

Виртуальное пространство, однако, работает не только как «запасное пространство», но и как генератор новых источников накопления. Внутренняя глобализация — это колонизация существующих пространств общества в тех областях — когнитивных, материальных, культурных, — где денежные отношения накопления раньше отсутствовали, но теперь могут появиться, движимые логикой рыночного неолиберализма и наделенные полномочиями благодаря цифровой технике.

Множественные примеры подтверждают тезис о том, что услугой сегодня становится общение само по себе, эмоции, методы (обработки, мышления, чего угодно). С цифровыми технологиями товаром становится то, о чем даже подумать не могли еще два десятка лет назад. Необычные услуги предлагались и в доцифровую эпоху, но интернет значительно упростил их коммерциализацию, благодаря глобальному охвату рынка — необычными услугами могут воспользоваться все пользователи мира.

Однако и «внешняя глобализация», проводимая «старыми» методами во внешнем, физическом мире также сопровождается расширением влияния цифровых технологий. Хассан приводит в пример систему «just-in-time», которая обеспечивает синхронизацию географически разнесенного глобального производства, и алгоритмы фондовых бирж, в пользу которых отчуждается система контроля над финансовым капиталом. События, произошедшие после публикации книги Хассана, внесли свои коррективы. Пандемия COVID-19 и последующая война санкций привела к разрыву глобальной цепочки поставок, которая до сих пор не восстановилась, что является примером того, как выстроенный цифровой алгоритм жертвуется в критических условиях. Мало того, эта жертва может быть и долговременной, если рассматривать многополярный мир как реальную перспективу. И почему бы ее не рассматривать в то время, когда страны активно вводят ограничения на доступ к национальному пользователю. Далее мы увидим, что разделение вообще свойственно капитализму платформ, поскольку именно на разделенности он и растет. Приложения возникают там, где есть потребность в постоянном преодолении барьеров, будь то электронное правительство, мессенджер или онайн-переводчик. То же верно и для глобального уровня: «just-in-time» приносит деньги, но если она разделится на макрорегионы, сам факт такого разделения создаст потребность в его постоянном преодолевании, что является новой точкой роста капитала. Так что, в рамках логики капитализма, единство всемирной сети вполне коррелирует с противоположной логикой разделения. Сегодня нужно ориентироваться на структуру, разделенную на макрорегионы, в которых ключевые производства дублируются и конкурируют. Тем не менее в границах этих макрорегионов система все так же будет отчуждаться в пользу цифровых алгоритмов, ярким примером чего служит Цифровая повестка ЕАЭС, или проект«Цифровой Шелковый путь», который Казахстан включил в перечень основных задач дальнейшего развития страны.

Платформенный капитализм

Разбитое автомобильное стекло и демократический контроль

Платформенный капитализм имеет несколько особенностей. Одна из них — разделение трудовых коллективов. Хассан сравнивает влияние платформенного капитализма на общество с молотом, который разбивает автомобильное стекло. Стекло в этом случае не разлетается, а покрывается сетью трещин.

Таксисты платформы Uber, в отличие от работников таксопарков прошлого времени, не видят друг друга и сами следят за состоянием своего автомобиля. Платформа просто позволяет таксисту и клиенту найти друг друга, других обязательств она на себя не берет. Естественно, что в такой ситуации ответственность работодателя снижается, а говорить о солидарности трудящихся при этом становится куда сложнее. Работа профсоюзов в этих условиях значительно затрудняется.

Следует отметить, что время и здесь внесло свои коррективы. Например, в 2021 году компания Uber заключила сделку с национальным профсоюзом Великобритании GMB Union. GMB получил возможность выступать от имени британских водителей Uber по вопросам заработка, пенсий, пособий, их здоровья и благополучия. Обсуждаются такие темы, как гарантированная заработная плата на уровне прожиточного минимума, пенсии и отпускные. В том же 2021 году Верховный суд Великобритании предписал оператору такси перевести 70 тыс. местных таксистов из статуса самозанятых в статус официальных сотрудников. Водители, сотрудничающие с Uber, получили ряд преференций, среди которых минимальная почасовая зарплата, оплачиваемый отпуск, возможность участвовать в программе пенсионных накоплений. В 2020 году в Калифорнии (США) суд обязал сервисы онлайн-заказа такси оформить водителей на работе. Ранее они были независимыми подрядчиками. Сервисы Uber и Lyft обязали предоставлять водителям выплаты за сверхурочную работу и в случае болезни, а также гарантировать минимальный размер оплаты труда и страховку при нетрудоспособности и безработице. От компаний потребовали выплатить компенсации таксистам и штраф на миллионы долларов, а также перестать принимать на работу водителей в качестве независимых подрядчиков. В России в 2020 году незарегистрированный профсоюз «Курьер» провел забастовку курьеров Delivery Club, в результате которой работникам были произведены выплаты задержанной заработной платы. Новые условия создали новые способы противодействия работодателям. Это именно то, к чему в своей работе призывает Хассан:

Чтобы ясно понять значение цифрового, необходимо осознать, что в нашей постсовременности многие из тех явлений, которые мы оставили позади в современном и аналоговом мире — демократия, производство, потребление, труд, время, пространство, социальность, социализм, коммунизм, — больше не функционируют так, как прежде. Поэтому следует задаться вопросом, возможно ли вписать их в этот новый технологический контекст. Поняв этот контекст, мы сможем либо адаптировать к нему наследие современного и аналогового мира, либо — что предпочтительнее — установить более демократический контроль над цифровым (digitality), с тем чтобы его логика лучше соответствовала тем элементам этого наследия, которые нам по-прежнему необходимы, если мы хотим избежать того, чтобы капитализм, лишённый стабилизаторов, впал в серьёзную катастрофу или варварство (Hassan R., 2020, 184 p.).

Хассан показывает, что влияние цифровых технологий на политическую солидарность негативно, вопреки наивным ожиданиям цифрового единства. В качестве примера он приводит события арабской весны и движение Occupy Wall Street. Это были первые массовые протесты, координация которых проходила через социальные сети. Люди смогли самоорганизоваться и выйти на улицу благодаря цифровым технологиям, но, как считает Хассан, безрезультатно. Виртуальные коллективы спонтанны и ситуативны. В сети они создают впечатление постоянства и силы, но в оффлайне не имеют той реальной объединяющей энергии, какая есть у локальных коллективов, сплоченных личными знакомствами, общей судьбой и локальными проблемами. Хассан очень пессимистичен в отношении виртуальных сообществ.

Обращаясь к позднейшим примерам протестов «виртуального общества», можно вспомнить движение А. Навального в России. Оно достаточно быстро угасло, хотя многими в стране и за ее пределами рассматривалось как ключевое оппозиционное движение в стране. Конечно, смерть лидера сыграла значительную роль в этом угасании, однако, если бы протест зрел на реальной, а не виртуальной почве, движение бы не заглохло. Это верно и в случае с протестами, инициируемыми казахстанским оппозиционером Мухтаром Аблязовым, проживающим за рубежом.

Зато роль государства возрастает. С усилением конфронтации в мире попытки влиять на политику из других стран становятся все менее эффективными в связи с ужесточением законодательства. Закон об иностранных агентах в России, арест Павла Дурова во Франции в связи с отказом сотрудничать с властями, Подписание Байденом Закона о защите американцев от приложений, контролируемых иностранными злоумышленниками (PAFACA), согласно которому президент получает право заблокировать приложения социальных сетей, определенные как «контролируемые иностранными злоумышленниками» и многие другие примеры показывают, что влияние технофеодалов на существующие правила в политике нивелируется законодательно. 

Само государство при этом тоже алгоритмизируется. Проект «Электронного правительства» в Казахстане значительно облегчил бюрократический процесс и для простого обывателя государство как интерфейс мобильного телефона куда удобнее лабиринта коридоров. В идеале государство должно стать одним мощным ИИ, который быстро отвечает даже на индивидуальные запросы. В ситуации, когда и работа, и услуги, и государство уходят за интерфейс, в оффлайне человек оказывается один на один с собой. Даже дружеское общение сегодня цифровизировано, даже эмоции отчуждены в эмодзи.

Коммодификация внимания

Еще одна важная особенность платформенного капитализма состоит в новом типе продукта, который формирует их прибыль. Продукт этот — данные о пользователях. «Бесплатные» социальные сети торгуют не возможностью зарегистрировать свой аккаунт на них, а данными о поведении пользователей. 

Цифровой капитализм способен распространить сферу своей деятельности почти на все аспекты жизни человека. С помощью цифровых устройств мы оплачиваем товары, храним и перечисляем деньги, общаемся, развлекаемся, работаем. Данные о типе предпочитаемой нами информации, частоте и длительности пребывания в сети, все наши лайки, комменты, свайпы и другие действия фиксируются, анализируются и предлагаются рекламодателям и политикам как базы данных о целевой группе.  

Посетители бесплатных платформ по сути являются добровольными бесплатными работниками, создающими для их владельцев товар, и товаром этим является внимание пользовательской аудитории к загружаемому контенту. Хассан вводит в связи с этим понятие коммодификации внимания. Капитал сделает все, чтобы удержать ваше внимание на происходящем на экране цифрового устройства, отчуждая от вас пространства-времени реального мира. Поскольку многие действия в сети производятся автоматически, неосознанно, «биг дата» знает о пользователях больше их самих. Наша цифровая модель поведения учитывает наши бессознательные желания, которые остаются незамеченными нашим рациональным «я». Как пишет российский исследователь постмодерна Ф.И. Гиренок, «бессознательное, утратив контроль над сознанием, вовлекается в процесс производства» (Гиренок, 2016). Все это поднимает вопрос о новой форме капиталистического отчуждения — отчуждения пространства и времени, — которого мы еще коснемся ниже. Такую форму бессознательного производства еще предстоит осмыслить, поскольку грань между работой и досугом в нем стирается. 

Отметим, что иммерсивность виртуальной реальности не есть ее неотъемлемое качество. Оно поддерживается в условиях капитализма, цель которого удержать вас как можно дольше у экрана смартфона. Однако виртуальная реальность может как сжимать время, так и расширять его, как соединять пространство, так и разделять его. Цифровая реальность влияет на общество, но и общество — через государство как надстройку — способно ограничивать влияние цифровой реальности на себя. Это очень важный момент, к которому мы еще вернемся, когда будем говорить о тотальности базиса и надстройки.  

Цифровое огораживание

Еще одна особенность платформ обозначается Хассаном термином «цифровое огораживание», в котором, в отличие от огораживаний прошлых веков, «накопление не предшествует акту лишения владения, а скорее акт лишения предшествует накоплению». 

Логике обычного огораживания, например, соответствует приватизация государственных активов — воды, электроэнергии, общественных земель, телекоммуникаций, государственных услуг и т.д. Коммерциализация знаний — лицензирование генетических материалов и секвенирование геномов человека, животных и растений в коммерческих целях — также следует логике накопления с последующим присвоением. Однако с появлением виртуальной реальности логика меняется. Сначала присваивается пространство платформы (или программного обеспечения), а затем туда допускаются пользователи, которые генерируют капитал. 

В связи с этим Хассан весьма скептически оценивает перспективы программ с открытым кодом (open source) в сравнении с коммерческим софтом, так же, как и лицензии Creative Commons. Последняя, по его словам, «зависит от существенного капитального гранта от производителя компьютеров Hewlett-Packard. Привязанная к этому корпоративному поводку, Creative Commons, если не скомпрометирована, то как представляется, обречена оставаться на обочине сетевой жизни, чего, по-видимому, и хотели бы от нее технологические компании». 

На это можно возразить множественными примерами бесплатных сервисов и ресурсов, которыми сегодня наполнен интернет. Кроме того, коммерческие продукты часто взламываются и затем распространяются на бесплатной основе. Сервис sci-hub дает доступ к платным научным статьям, онлайн-сервисы позволяют бесплатно скачать видео материалы из социальных сетей и т.д. Однако многое зависит от дальнейшего развития законодательной базы, которая сегодня весьма активно совершенствуется в сфере авторских прав в интернете, а также от способности разработчиков противостоять нелегальному распространению их продукции. Судя по текущим трендам, пессимизм Хассана обоснован, однако, кажется, справедливее говорить об усилении конкуренции бесплатных (в том числе и нелегально бесплатных) сервисов с платными в условиях виртуальной реальности. Эта конкуренция подогревается все той же коммодификацией внимания, которая мотивирует владельцев сервисов к открытости. Так появляются условно бесплатные сервисы, которые дают расширенный доступ к возможностям за плату, обеспечивая неограниченный доступ для базовых услуг. Также это связано с контркультурой хаккеров, которые убеждены в необходимости открытой циркуляции информации в интернете.  

Тезис Хассана о том, что цифровая реальность пронизана капиталом насквозь обоснован лишь в практическом смысле, но теоретически виртуальная реальность может быть и социалистической. Действительно, как и любое другое средство производства, она есть потребительная стоимость капитала самого по себе. Другими словами, это материальное воплощение абстрактной категории «капитал», которое преследует одну единственную цель — прибыль. Но коммодификация внимания имеет два аспекта. Недостаточно огородиться от пользователей, их нужно как-то привлечь на свою территорию. И сделать это проще всего благодаря бесплатным услугам. Нельзя игнорировать и противоположные (и достаточно сильные) тренды, направленные на развитие свободного обмена информацией. Таким образом, антагонизм в обществе между владельцами капитала и пролетариатом сохраняется, цифровые технологии несколько изменяют формат этого антагонизма, но не дают перевеса ни одной из сторон. Что они делают, так это коммодифицируют сам этот антагонизм, отчуждая его в диалоги и тезисы, публикуемые в виртуальной реальности. И не только это. 

Слияние базиса и надстройки

Марксизм основан на диалектике базиса и надстройки. По Марксу, базис определяет надстройку. При этом, если обратиться к самому Марксу, то становится понятно, что человек всегда «путался под ногами» у машин, точнее, у автоматической системы машин, которая, по словам создателя «Капитала», является формой воплощения основного капитала и капитала вообще. 

Средство труда становится само по себе промышленным perpetuum mobile (вечным двигателем), который производил бы непрерывно, если бы он не наталкивался на известные естественные границы со стороны своих помощников-людей, на слабость их тела и на их своеволие. Как капитал, — а в качестве такового автомат обладает в лице капиталиста сознанием и волей, — средство труда, поэтому воодушевлено стремлением довести противодействие сопротивляющейся ему, но эластичной человеческой природы до минимума (Маркс, 1960).

Обращает на себя внимание то, что капиталист в этой цитате так же оказывается отчужденным в капитале, как и простые рабочие. Сознание и воля владельца машины есть на самом деле сознание и воля самой машины. Человек, владеющий станками, серверами, или кодом программного обеспечения сам оказывается во власти станков, серверов и кода. Его мысли и действия направлены на то, чтобы его средства труда постоянно увеличивали капитал. Такое влияние, исходящее от самой машины, а не из СМИ, чей информационный продукт сформирован владельцами капитала вполне сознательно, есть проявление гегемонии капитала. Идеология есть часть надстройки, гегемония же охватывает и надстройку, и базис. 

Базис и надстройка разделены, но связаны. Этот тезис становится одним из ключевых в у постмарксиста Раймонда Уильямса. Культура является надстройкой, однако нельзя говорить о директивной форме влияния экономического базиса на культуру. Уильямс отмечал, что при одном и том же базисе культура представляет собой множество разнородных и даже конфликтующих культур. Разнорабочий из пригорода Лондона и профессор из Оксфорда представляют совершенно разную культуру, но вместе они формируют некую «тотальность», сформированную базисом. Р. Уильямс говорит о культуре как о сложной системе, неразрывно связанной с базисом, формирующим невидимое поверхностному взгляду единство этой сложной системы. Базис — это не только средства производства. Это вообще не объект, а процесс — меняющийся во времени процесс взаимодействий между (условно) производителем пианино (базис), его доставщиком (базис), музыкантом, который будет играть на этом пианино (надстройка) и слушателем этой игры в концертном зале (надстройка). Взаимодействия эти всегда находятся в движении, с учетом самовоспроизводящихся целей — индивидуальных и общих, — представлений о прошлом, должном и невозможном. Это единая тотальная система смыслов и значений, которая «вшита» в повседневную практику всех групп и классов и которая влияет на саму возможность мыслителя осознать тот или иной феномен. Даже владельцы средств производства не свободны от этой тотальности, хотя они и способны создавать в его интересах ложное единство — идеологию. Но произведенная ими идеология обретает ту или иную форму в соответствии с более глубинным уровнем единой системы — гегемонией. 

…Гегемония предполагает существование чего-то действительно тотального, не только вторичного или надстроечного, как идеология в слабом смысле этого понятия, но переживаемого на такой глубине, до такой степени насыщающего общество и как выразился Грамши, даже составляющего предел здравого смысла для большинства людей, находящихся под его влиянием, что оно гораздо более четко соответствует реальности социального опыта, чем любые понятия, выведенные из формулы базиса и надстройки» (Williams, 1973).

Цифровые технологии, как мы видели, объективируют собой то, что ранее считалось надстройкой. Культура становится виртуальной, но виртуальное не стоит путать с идеальным. Виртуальная реальность имеет вполне конкретные материальные носители. Хассан приводит в пример К. Фукса, который считает, что «цифровизация имеет тенденцию продвигать идеологию нематериального». Действительно, цифровая реальность, как мы говорили, напоминает нам магию. Не с этим ли связан интерес кинопроизводства и книгопечатания к жанру фэнтези? К. Фукс полагает, что мы должны противостоять этой идеологии нематериального и больше обращать внимание на условия производства Интернета и цифровых медиа, чтобы оценить их реальность. Если мы это сделаем, то увидим отношения и производственные силы, которые не слишком отличаются от тех, что существовали в доцифровые времена. Например, интернет – это не магия. Он требует огромного расхода электроэнергии и «к 2025 году предположительно будет потреблять 20% всей мировой энергии» (R.Hassan, p. 141).

Цифровые технологии стирают разрыв между базисом и надстройкой, делая бессмысленным их разделение. Чем является общение в социальной сети: надстройкой или базисом? С одной стороны — это надстройка, но поскольку это общение есть, как мы видели ранее, процесс производства больших данных, то его следует рассматривать как базис. Марксизму следует пересмотреть эти термины, считает Хассан. В новых условиях они теряют смысл. 

Цифровое отчуждение и монотонная культура

Хассан приводит цитату исследовательницы цифровых технологий Сильвии Эстевес позволяет наиболее ясно передать особенность аналоговых машин:

Паровые поезда или корабли были аналоговыми машинами, работа которых имитировала процессы, которые люди видели раньше в природе и в функционировании их собственных тел.

До появления цифровых технологий, весь окружающий мир был аналоговым, включая и тело человека, как он сам его воспринимает глазами и ощущает руками. Это важное уточнение, потому что в теле человека проходят и цифровые процессы, но они скрыты от глаз и рук. Речь о процессах в мозге и нервной системе человека. Мир был аналоговым, пока человечество не научилось проецировать в технике функции мозга. 

С появлением цифровых технологий человек оказывается в мире «магических» объектов, принцип работы которых интуитивно неочевиден для него. Немецкий антрополог Арнольд Гелен говорит о «круге (круговороте) действия» (handlungskreis), который является основной детерминантой всего технического развития человека. Этот круг представляет собой древний диалектический технологический процесс, соединяющий в повторяющееся взаимное влияние обрабатываемый объект, глаз мастера и его руку. Непонятные для среднего человека цифровые технологии разрывают этот круг, поскольку они становятся объектом, природа и функция которого постоянно меняется. Один и тот же тап или свайп могут поставить лайк, отправить деньги в оффшор, заблокировать пользователя, или заказать пиццу.

Цифровые технологии лишают людей «аналоговых» связей, устанавливая между ними то, что Маркс называл «отчуждением», а Рахель Йэгги переосмысляет как «отношение безотносительности» (relation of relationlessness). Хассан говорит, что цифровые технологии порождают «двойное отчуждение» — от аналоговой техники и от аналогового мира. Человек не понимает, как работает смартфон, поскольку его работа происходит по логике цифрового кода, а не по логике аналоговой техники. Для нас такая работа выглядит как магия. Что касается природной реальности, то реальность виртуальная отчуждает ее у нас, захватывая наше внимание бесконечно увлекательными мирами цифрового пространства-времени. Погружаясь в смартфон, мы словно исчезаем из реального мира, вступая с ним в «отношение безотносительности». Фотограф Эрик Пикенсгрилл передает это состояние отчужденности в своем фотопроекте «Удаленные» (removed). Это серия фотографий людей с цифровыми девайсами, при этом сами девайсы со снимков удалены. При взгляде на такую фотографию становится понятно, что удаленными являются сами пользователи, которые выглядят как зависшие роботы. Они удалены от аналогового пространства-времени. 

Ни Маркс, ни Г. Лукач, говорит Хассан, не жили в эпоху цифровых технологий и не могли себе представить масштабов, которых может достичь овеществление посредством коммодификации. Радость человека отчуждается и овеществляется в смайлике, который человек ставит под смешной публикацией в сети Facebook. Положительные эмоции от цифрового объекта накапливаются в количестве «лайков» и продвигают этот объект в пространстве сети. Поисковик Google выдает их при запросе в первую очередь, формируя тенденции виртуального мира, и т.д. Самые интимные реакции отчуждаются и участвуют в цифровой экономике и культуре, которой управляют цифровые алгоритмы. 

В условиях разрыва «круга действия» Гелена, порожденного цифровыми технологиями, человек оказывается в настолько глубоком состоянии отчуждения, что привычные «аналоговые» пространство и время перестают для него существовать. Цифровые алгоритмы создают условия, в которых мы отчуждены от понятности окружающего нас мира, оказываясь в мире магических предметов, принцип работы которых мы не понимаем, да и от мира самого по себе мы тоже оказываемся отчуждены, поскольку алгоритмы, позволяя видеться с людьми на другом конце Земного шара, осуществлять моментальный перевод денег отдаленному адресату и т.д., редуцируют аналоговое пространство и время. 

Слияние базиса и надстройки, который произвели цифровые технологии, оказывают влияние на культуру, делая ее монотонной. Компьютеры и капитализм взаимно проникают друг в друга и воссоздают друг друга как единое целое — как цифровая реальность. Коммодификация порождает инфляцию товарных знаков, которыми переполнено цифровое пространство и которые формируют отчужденное к ним отношение. Логика алгоритмов порождает формы культуры, поверхностные и ограниченные алгоритмически суженными рамками. Пространственно-временная редукция, порождаемая цифровой реальностью, уничтожает исторически сложившееся культурное разнообразие способов преодоления (или не преодоления) временных и пространственных препятствий. Эти три компонента формируют «монотонную культуру», которая «создает состояние… застоя жизненных соков массовой культуры, где рост, эволюция и перемены оказываются вытесненными прямо пропорционально тому, как происходит цифровая колонизация каждой сферы общества» (Hassan, 2020).

В качестве примера этого «застоя жизненных соков» массовой культуры он приводит картинку из статьи Курта Андерсена 2011 года, в которой автор говорит о «Дне Сурка», в котором пребывает массовая культура последние двадцать лет. На картинке изображены пять мужчин в типичных для своего времени модных нарядах. Легко заметить, что в период с 1930-х по 1990-е годы наряды претерпели заметную трансформацию, тогда как в двадцатилетие между 1990-ми и 2010-ми годами наряд остается неизменным. Только наушники от iPod позволяют отметить течение времени.  

Хассан считает, что то же самое происходит и со всеми остальными проявлениями культуры. По мере того как культурная индустрия ускоряла темпы производства с целью получения прибыли, у общества оставалось все меньше времени для того, чтобы неотчужденная и общечеловеческая культура и ее смыслы культивировались и выражались естественным образом посредством инноваций или разнообразия. 

Получается, что виртуальная реальность отчуждает не только рабочих, но и владельцев, и капитал, поскольку отчуждается вся система отношений. Возникает виртуальная модель социума, где виртуальные аватары обмениваются виртуальными товарами за виртуальные деньги. Однако тело хочет есть, и это значит, что виртуальные циклы без выхода в оффлайн не имеют никакого значения. Тело хочет комфорта, тело хочет секса, и лучше, если он не виртуальный. Тело хочет есть реальные, а не виртуальные продукты. Поэтому отчуждение и коммодификация имеют определенные пределы, и пределы эти определяются базовыми телесными потребностями человека. 

❤ Вам близки темы, которые мы исследуем? 10 лет мы работаем без рекламы и инвесторов – только ваше внимание и наш энтузиазм. Если цените такой подход, поддержите нас за 1 минуту →

Заключение

Теперь попробуем ответить на поставленные изначально вопросы.

1. Можно ли говорить о кардинальных отличиях цифровых технологий от аналоговых, и в чем эти отличия заключаются? 

Цифровые технологии отличаются большим уровнем сложности. Мы дошли до уровня, когда далеко не каждый человек способен понять, как они работают, оставаясь «пользователями». Однако такое положение вещей не является неизменным status quo. Сейчас по приблизительным оценкам около 0,3% глобального населения умеют работать с кодом. Но ведь и с грамотностью долгое время была похожая ситуация. Она стала меняться после ряда революций — технических и социальных — и сегодня читать могут 90% населения. Логично ожидать, что с усилением роли цифровых технологий уровень понимания их устройства и работы в обществе вырастет, и проблема «цифрового отчуждения» утратит актуальность, которую демонстрирует анализ Хассана. Таким образом, разрыв «круга деятельности» Гелена вполне вероятно будет со временем восстановлен. Но что, если нет? Получим ли мы новый тип общества? Ведь на любом этапе знание, которым обладает социум о мире, ограничено. Социальные практики всегда частично не осознаваемы, и в этом давно нет ничего нового ни для философов, ни для социологов.  

Проблема цифровых технологий, однако, не столько в их непонятности, сколько в их способности объективировать когнитивные процессы человека.  

«Старая» теория Эрнста Каппа определяет технику как проекцию телесных функций человека. Он говорит о рельсах как о проекции кровеносных сосудов, телеграфные линии рассматриваются им как объективация нервной системы и т.п. Продолжая этот ряд, можно говорить о цифровых технологиях как объективации мозга человека. Э. Капп, однако, рассматривает в качестве «наивысшего приближения к сфере прозрачных форм духа» электрический телеграф. Цифровые технологии являются проекцией калькулирующей функции мозга. И если говорить о новом типе отчуждения, связанного с этим, то это отчуждение ее в первую очередь. Цифровые технологии отчуждают человеческую рациональность, показывая, что она есть не уникальное свойство человека, а свойство среды. ИИ думает лучше человека, хотя им не является. Бен-Чхёль Хан говорит о трансформации дискурсивной рациональности в цифровую  (Хан Б.-Ч., 2025). По сути, речь о том, что цифра становится сверхрациональной средой, которая снимает все социальные противоречия еще до того, как они возникли. Все коммуникации, будучи объективированными, формируют такую самоуправляющуюся буферную систему, которая уберегает от стрессов всех ее участников. Коммуникация перестает быть коммуникацией в привычном для нас смысле. Вот эта способность цифровых коммуникаций и делает их уникальными и отличающимися от аналоговых. 

2. В чем конкретно выражается влияние цифровых технологий на современное общество, культуру и экономику? 

Как средство виртуальная реальность производит вторичное отчуждение — отчуждение бессознательного пользователя. Специфика цифрового продукта в том, что внимание к нему есть одновременно и его потребление, а также и его производство. В этом размытии границ между зрителем, потребителем и работником проглядывает потенциал влияния на общество виртуальной реальности как базиса, и он говорит о потребности новой экономики во все новых и более фантазийных запросах. Виртуальная реальность создает спрос на фантазию и потребителей (пользователей), которые готовы удивляться снова и снова, с утра до вечера. Это не рациональный и расчетливый потребитель модерна. Психотип пользователя постмодерна — это «играющее дитя», иррациональный и спонтанный человек, руководствующийся в своих действиях бессознательными позывами, а не рациональным выбором. Офисы цифровых корпораций, более напоминающие игровую зону, чем место работы, выражают суть цифрового капитализма. Поскольку функции расчета делегируются ИИ, культура смещается от полюса рациональности к полюсу иррациональности. Креативные функции — такие как рисование, создание текстов и музыки, — которые также делегируются ИИ в настоящее время, носят исключительно рациональный формат, их результаты усреднены, шаблонны и могут рассматриваться как по-настоящему творческие только средним представителем общества, но не профессиональным сообществом. Вряд ли эта ситуация изменится принципиально, поскольку ИИ строится на алгоритмах, а творчество заключается как раз в изменении устоявшихся правил и принципов. Таким образом, цифровые технологии лишают его рациональности как уникального качества. В этом главное влияние цифры на человека.  

3. Насколько обоснованным является требование автора к пересмотру марскистской теории в связи с цифровой революцией? Насколько это требование справедливо в отношении других теорий, созданных в период модерна и ранее?

Цифровизация размывает границы между базисом и надстройкой — ключевыми понятиями марксистской теории. Этого достаточно, чтобы признать необходимость ее пересмотра. Влияние цифровых технологий на психологию и социум также требует примерки «старых» теорий. Например, З. Фрейд говорил о двух ключевых принципах, регулирующих деятельность человека, и формирующих личность — принципе удовольствия и принципе реальности (Фрейд, 1999). Их взаимодействие формирует социальную среду: наши желания, продиктованные стремлением к удовольствую, лимитируются законами природы и социальными запретами и правилами — в результате человек вынужден искать обходные пути достижения желаемого, что и формирует его личность и мотивирует его на культурное творчество, либо бунт, т.е. на поиск новых форм индивидуального самовыражения. Виртуальная реальность формирует новый принцип, которые можно назвать «принципом виртуальной реальности». Это среда, которая не ограничивает потоки либидо, а напротив, стимулируют его. В виртуальной реальности (компьютерная игра или социальная сеть) человек встречает только те ограничения, которые подогревают интерес, а не ограничивают его. Препятствия в компьютерной игре построены так, чтобы средний человек смог их решить, а яркость картинки и развитие сюжета увлекают его, заставляя забыть о времени. Критика вашего мнения в социальной сети заканчивается не его пересмотром, а блокировкой оппонента, что в результате формирует вокруг вас «общество согласных», формируя комплиментарное представление о ваших коммуникационных и интеллектуальных способностях. Таким образом, виртуальная реальность в условиях капитализма становится средой, в которой потоки либидо не отсекаются, как в природной реальности, а мотивируются. Эго человека, его личность, которая играет роль буфера между противостоящими принципами, в таких условиях размываются и попросту становятся ненужными. 

Даже более древние теории в условиях цифровых технологий получают неожиданно актуальное прочтение. У Платона и его Академии числа онтологически разделяют мир идей и мир вещей — идея существует отдельно от предмета, который её воплощает. Сегодня цифровая виртуальная реальность претендует на роль почти материальной прослойки между замыслом, рождающимся в голове человека, и его воплощением: управление техникой, планирование, проектирование — всё это происходит через цифровые интерфейсы и программы, прежде чем обрести физическую форму. У Аль-Фараби эманации порождают один за другим десять интеллектов, воплощённых в небесных телах — от самой далёкой сферы до Луны. Если довести эту логику до наших дней, ИИ можно рассматривать как своего рода одиннадцатый интеллект — тот, появление которого сама теория Аль-Фараби принципиально не допускала. Ксенократ же определял душу как «самодвижущееся число» — идея, которая сегодня звучит на удивление точно применительно к спорам о переносе сознания на цифровые носители: сознание в этих спорах приравнивается к числу, к алгоритму, который несёт источник движения и изменения в самом себе. Это и есть идеал сильного ИИ, каким его представляют сегодня.

Таким образом, цифровые технологии действительно образуют новый базис — не в смысле очередного усовершенствования средств производства, а в смысле качественной мутации самой материальной основы общества. Они создают такую конфигурацию реальности, в которой производство, потребление, коммуникация и сознание перестают существовать как относительно автономные сферы и сливаются в единый цифровой цикл. В этих условиях классическое различение базиса и надстройки, сформированное в аналоговую эпоху, утрачивает прежнюю аналитическую силу.

Старые теории модерна — включая марксизм в его наиболее разработанной форме — не становятся от этого «неверными». Они просто были адекватны другой материальной и антропологической реальности. Сегодня они нуждаются не в защите и не в отбрасывании, а в серьёзном обновлении. Хассан показывает, что такой пересмотр возможен, если сохранять материалистическую трезвость и отказываться от соблазна технологического детерминизма — будь то в форме трансгуманистического восторга или апокалиптического ужаса.

Главный политический вывод, который следует из его анализа, заключается в следующем: цифровость сама по себе не несёт ни спасения, ни неизбежной катастрофы. Она представляет собой новую, чрезвычайно мощную материальную силу, которая пока остаётся вне демократического контроля. Именно поэтому наследие модерна — понятия демократии, труда, социальности, человеческого достоинства — не может быть просто «вписано» в цифровую реальность. Оно требует сознательного политического усилия, направленного на то, чтобы подчинить логику цифровых технологий человеческим целям, а не позволить этой логике окончательно подчинить себе человека.

Обложка: © Adria Fruitos

Похожие статьи

Элиты-каннибалы и плоская Земля: теории заговора - бред или симптом?

Лифты, дроны и ChatGPT: как техника создаёт и разрушает границы

Великая растерянность: как жить в эпоху краха метанарративов

Под ударами стихий: Мартин Хайдеггер о бытии-в-мире как уязвимости