«Человек — не остров, замкнутый в себе»: смысл жизни глазами дарвиниста-экзистенциалиста



Смысл жизни — предельно относительный и в то же время насыщенный значениями конструкт. Для религиозного человека этот вопрос решается догмами и заповедями, соблюдение которых делает его жизнь наполненной определенным содержанием и обещает некое воздаяние после смерти. Но что делать остальным? Профессор философии и директор факультета истории и философии науки университета Флориды Майкл Рус рассказывает, как он нашел умиротворение в эволюционной теории Чарльза Дарвина и идеях экзистенциализма Жана-Поля Сартра, которые позволяют ему чувствовать удовлетворение от жизни в свои 80 лет.

Меня воспитывали христианином, но лет в двадцать я потерял веру. Логично было бы предположить, что это связано с изучением, а потом и преподаванием философии — но дело не в ней. Дело в том, что в этой жизни у меня уже был начальник, и будь я проклят, если в следующей объявится еще один. Я думал, что годам к семидесяти вновь вернусь на сторону идеи существования Всемогущих сил. Но мне стукнуло восемьдесят, а веры по-прежнему не видно на горизонте. Зато я обнаружил себя в мире с самим собой. Не то чтобы я не переживал по поводу смысла жизни — я же философ, да и насчет глобальности своих достижений я не питаю иллюзий. Скорее, я ощутил умиротворение, которое религиозные люди называют наградой за добродетельную жизнь.

И в этом мне помогли две идеи. Я — последователь Чарльза Дарвина, и я верю, что мы (как говорил Томас Генри Гексли) «скорее видоизмененные обезьяны, чем видоизмененная глина» — вне зависимости от того, существует Бог или нет. Культура, бесспорно, важна для человека, но игнорировать биологию — нелепо. Во-вторых, я неравнодушен к экзистенциализму. Век спустя после Дарвина Жан-Поль Сартр сказал, что мы обречены на свободу, и я с ним согласен. Даже если Бог существует, Он или Она уже не имеет к нам никакого отношения. Выбор — за нами.


Читайте также Теория эволюции и экзистенциализм: что у них общего?


Сартр отрицал понятие человеческой природы, но я все же полагаю, что мы свободны именно в рамках дарвинианской идеи человеческой природы. Многим современным философам некомфортно поднимать вопрос «человеческой природы». Они боятся, что это понятие можно использовать против меньшинств — гомосексуалистов, людей с ограниченными возможностями и т.д. — чтобы доказать, что они — не люди. Но это вызов, а не опровержение. Если определение человеческой природы не учитывает, что десятая часть человечества гомосексуальна, то проблема не с человеческой природой, а с ее определением. 

Что же тогда такое человеческая природа? В середине двадцатого века было популярным предположение, что мы — приматы-убийцы. Мы можем производить и производим оружие и используем его. Но современные приматологи предполагают, что большинство приматов скорее ведут беспорядочную половую жизнь, чем воюют. Война — это неестественно. Я не отрицаю человеческую жестокость, но все же наша сущность — не в ней. А в социальности. Мы сравнительно медленные, довольно слабые и абсолютно бесполезные в плохую погоду. Но все же мы преуспеваем, потому что работаем вместе. Вот о чём говорит отсутсвие естественного оружия. Насилием мы ничего не получим. Нам стоит объединиться.

Дарвинисты не первыми это обнаружили. Джон Донн в метафизической поэме (1624) пишет:

«Человек — не остров, замкнутый в себе; человек — это кусочек континента, часть целого. Если будет смыт кусочек в океан, Европа станет меньше. Как будто потерян осколок скалы, или дом друга, или твой дом. Каждая человеческая смерть делает меня меньше, потому что я — часть человечества. Поэтому не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе».

Теория эволюции Дарвина объясняет это с биологической точки зрения. Нет никакого бесконечного будущего, а если и есть, то оно не имеет отношения к настоящему. Я вижу три основных способа прожить полноценную жизнь, принимая нашу природу и освобождаясь благодаря ей.

Во-первых, семья. Люди — не орангутаны, чья семейная жизнь завершается после первой брачной ночи. Самец объявляется, делает свое дело и, сексуально удовлетворенный, отбывает. Беременная самка рожает и выращивает детеныша сама — просто потому, что может. Если бы она не могла, в интересах вида была бы помощь со стороны самца. В случае птиц, например, самец помогает в гнезде, потому что птенцам нужно вырасти как можно быстрее — и научиться летать. Вырастить человека тоже непросто. Мозгу нужно время для развития. Малыши не могут сами прокормиться и требуют много родительской заботы. Наша биология отлично подходит для домашней жизни: супружества и родительства. Это отнюдь не случайность, что мужчины меняют подгузники или хвастаются перед коллегами поступлением отпрыска в престижный вуз.

Во-вторых, общество. Коллеги, продавцы, учителя, врачи — список бесконечный. Наша эволюционная сила в том, что мы работаем вместе, помогая и ожидая помощи. Я учитель, и учу не только своих детей, но и ваших. Вы — доктор: вы лечите не только ваших детей, но и моих. В результате мы все выигрываем. Как заметил Адам Смит в 1776 году:

«Мы получаем наш ужин не потому, что мясник, пивовар и пекарь — бескорыстные добряки, а потому что это выгодно им самим».

Хотя работа выматывает, она — важная часть нашей жизни. Джон Стюарт Милль был абсолютно прав, сказав:

«Когда обеспеченные люди не находят в жизни смысла, это просто потому что они не заботятся ни о ком, кроме себя». 

В-третьих, культура: произведения искусства, фильмы, книги, пьесы и романы, картины и спортивные состязания. Обратите внимание, насколько все эти вещи социальны. «Ромео и Джульетта» — о двух юных влюбленных. «Клан Сопрано» — о семье. Англия побеждает Австралию в футбольном матче. Некоторые эволюционисты сомневаются в тесной связи культуры и биологии, видят в культуре своеобразный побочный продукт. Это отчасти верно, но… лишь отчасти. Дарвин полагал, что культура связана с половым отбором. Первобытные люди напевали мелодии, чтобы впечатлить соплеменников. Шерлок Холмс в «Этюде в багровых тонах» говорит Ватсону, что музыкальные способности предшествовали речи:

«Возможно, именно поэтому музыка нас так сильно влияет. Это смутные воспоминания души о тех туманных временах, когда мир только зарождался».  

Подведем итог. У меня была полноценная семейная жизнь, любящая супруга и дети. Я любил их, даже когда они были подростками. Я преподавал 55 лет. И пусть я не всегда делал работу на отлично, но утро понедельника  — мое любимое время недели. Я не особо преуспел в творчестве и безнадежен в спорте, но я получил образование и учил других. Почему еще я пишу это? Я обожаю работы других людей. Опера Моцарта «Женитьба Фигаро» — рай земной. Буквально.

Это и есть смысл моей жизни. При встрече я сказал бы моему несуществующему Богу: «Господь, ты дал мне таланты, и было чертовски весело использовать их. Спасибо». Большего мне не нужно. Как написал Джордж Мередит:

«Тот, кто любит жизнь, знает, что труд его — божественен, и в этом его мир». 

Статья впервые была опубликована на английском языке в журнале Aeon под заголовком «The meaning to life? A Darwinian existentialist has his answers» 25 октября 2019 года.


Читайте также

— Счастье или смысл: в чём мы больше нуждаемся?

Поиски смысла: вера во внеземной разум как религиозный импульс

«Психолог в концлагере»: Виктор Франкл о внутренней свободе и смысле жизни


Обложка: «Автомат» Эдварда Хоппера (1927 г.)

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

Один комментарий

  1. Еще бы список литературы 🙂

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: