Интеллектуалы, олухи и канальи



Кто такие левые и правые интеллектуалы и почему Жак Лакан сравнивал их с олухами и канальями.

Интеллектуалы, этот важный и известный народец, заявили о себе в полной мере в 1898 году: тогда, после легендарного дела Дрейфуса, прогрессивная общественность выступила против несправедливого обвинения в измене Франции офицера Генштаба Альфреда Дрейфуса, критикуя действия правительства и представителей судебной власти. По этому поводу 1500 писателей, учёных, журналистов и студентов опубликовали в газете «Aurore» (Аврора) коллективную петицию в поддержку необоснованно осуждённого под заглавием «Протест», и именно этот документ вошёл в историю как «Манифест интеллектуалов», дав новую жизнь этому термину.

Таким образом, на арену политической жизни вышла новая сила, которая была способна производить и развивать идеи, определять нормы и культурные ценности для остальной части общества. Но самое забавное, что тогда же, вместе с «дрейфусарами» (сторонниками Дрейфуса — этими самыми интеллектуалами), стали громко о себе заявлять «антидрейфусары» (противники Дрейфуса, оправдывающие действия правительства), которые стали использовать методы своих соперников: публиковать петиции, выступать с патетичными речами, проводить кампании в прессе и т.д. Одним словом, почти одновременно с левыми интеллектуалами  на свет появляются интеллектуалы правые. С тех пор разделение на левых и правых прогрессивно мыслящих представителей общества, занимающих активную гражданскую позицию и пытающихся привлекать внимание правительства к общественному мнению, стало традиционным для любых интеллектуальных элит во всём мире. О деле Дрейуса уже забыли, но на сцену явились другие.

Левые и правые интеллектуалы

«Я обвиняю» — статья Эмиля Золя, в которой знаменитый писатель обвиняет французское правительство в антисемитизме и противозаконном заключении в тюрьму Альфреда Дрейфуса

Так человеческая склонность к полярному мышлению в духе «или-или» запечатлела себя в мыслящей среде, где, казалось бы, излюбленные категории «чёрное и белое», «хорошие и плохие», «левые и правые» не должны были бы иметь силу, — хотя бы потому, что настоящему интеллектуалу всегда должна быть интересна истина, а она, как известно, одна. В своё время эту мысль хорошо выразил Жан-Поль Сартр:

Если хотите пример такой общей концепции интеллектуала, то я скажу, что «интеллектуалами» не назовешь ученых, которые работают над расщеплением атома чтобы улучшить оружие для атомной войны, — они только ученые, и всё. Но если те же ученые, испугавшись разрушительной мощи оружия, которое они создают, собираются вместе и пишут манифест, чтобы предостеречь от использования атомной бомбы, они становятся интеллектуалами. Действительно, во-первых, они выходят за рамки своей компетенции: конструировать бомбу – это одно, а осуждать ее использование – совсем другое; во-вторых, они злоупотребляют своей славой и своими полномочиями, влияя на общественность, скрывая при этом непреодолимую пропасть между их научными знаниями и их политической (основанной на совершенно иных принципах) оценкой оружия, которое они разрабатывают; в-третьих, они порицают использование бомбы не по причине ее технического несовершенства, но во имя крайне спорной системы ценностей, высшая из которых – человеческая жизнь.

Возможно, именно это разделение на левых и правых интеллектуалов в итоге привело к тому, что со временем вместо идеалов истины и справедливости, и те, и другие стали служить идеалам софистики, риторических схваток и  борьбы с несогласными, приблизившись к образу тех, кого Сократ называл филодоксами («любителями мнений»). Эту особенность интеллектуальной элиты подметил ещё в первой трети XX века итальянский философ Антонио Грамши:

Большинство таких людей, когда все уже свершилось, предпочитают рассуждать о крушении идеалов, окончательном крахе программ и прочих столь же приятных вещах. Так они снова начинают уклоняться от всякой ответственности. И вовсе не потому, что они не разбираются в происходящем или не в состоянии иногда выдвинуть превосходные решения самых неотложных проблем или таких проблем, которые хотя и требуют для своего решения серьезной подготовки и времени, тем не менее столь же неотложны. Однако эти решения остаются великолепнейшим пустоцветом, этот вклад в коллективную жизнь не озарен проблеском нравственного света — он всего лишь продукт интеллектуального любопытства, а не острого чувства исторической ответственности, которое требует от всех быть активными в жизни, не допускает какого либо вида агностицизма и безучастного равнодушия.

Что ещё добавить? Кажется, что дальше — хуже. Ладно бы всё это ограничилось пустословием и пустоцветием, в котором постепенно стали обвинять болтающих умниц более-менее мыслящие люди, но риторика современного «интеллектуала » (коим себя, безусловно, мнит каждый второй журналист и каждый первый общественный деятель) больше напоминает откровенную манипуляцию, которая уже не довольствуется простым спекулятивным знанием, пытаясь вовлечь как можно больше людей в эмоциональную воронку своей идеологии.

Не об этом ли предупреждал ещё в 1950-х гг. знаменитый французский философ, психиатр и интеллектуальный  бог своего времени Жак Лакан?

Жак Лакан_Левые и правые интеллектуалы

Лакан, будучи последователем Фрейда, считал, что современная эпоха оказалась в настоящем тупике: идеалы сомнительны, а правила, системы и утопии, которыми усеяно поле политики, не вызывают доверия. Размышляя во время одного из своих семинаров о «правых» и «левых» интеллектуалах, он пришёл к неутешительному выводу: и тот, и другой — круглые дураки, и выбор между ними и их позициями едва ли возможен, потому как «каналья олуха стоит» (левых он именует олухами, а правых — канальями):

Как мы тогда отметили с вами, существуют, и притом уже давно, два разных явления — интеллектуал левый и интеллектуал правый. Я хотел бы предложить для тех и других определения, которые могут показаться поначалу резкими, но позволят лучше понять, в каком направлении двигаться.

Олух, или, иначе говоря, тормоз — очень симпатичное мне словечко, — лишь приблизительно описывают нечто такое, для чего английский язык и литература выработали, на мой взгляд — я к этому еще вернусь — означающее значительно более ценное. Целая традиция, начавшаяся с Чосером и достигшая своего расцвета в елизаветинском театре, выросла в них вокруг термина «оо».

Fool— это безобидный умственно отсталый, но устами его говорят истины, которые окружающими не просто терпятся, но и применяются порою на деле, так как fool этот наделяется порою знаками шутовского достоинства. Эта блаженная сень, это лежащая в основе поведения foolery- вот что придает в моих глазах цену левому интеллектуалу.

Этому качеству я противопоставил бы то, для чего та же традиция предлагает современный этому последнему и употребляемый в паре с ним — я приведу вам, если у нас будет время, тексты, где примеры этого употребления, вполне недвусмысленные, встречаются в изобилии — термин knave.

В определенных случаях слово knave переводится как слуга, но этим его значение далеко не исчерпывается. Knave- это не циник, в котором есть все же что-то героическое. Это, скорее, тот, кого Стендаль именует продувным плутам, то есть, собственно говоря, господин Всякий-и-Каждый, только, разве что, посмелее других.

Любому известно, что часть идеологии правого интеллектуала состоит в том, что он выдает себя за того, кем, собственно, и является — за knave, человека, который не останавливается перед последствиями так называемого реального взгляда на вещи. Другими словами, он готов, когда это нужно, сознаться, что он — каналья.

Здесь интересны прежде всего результаты. В конце концов, каналья олуха стоит — он, по крайней мере, столь же забавен. Беда в том, что когда канальи сбиваются в стадо, они неизбежно превращаются в стадо олухов. Вот почему правая идеология приводит в политике к столь плачевным итогам.

Обратим, однако, внимание на одну не вполне очевидную вещь — я имею в виду своеобразный эффект хиазма, состоящий в том, что характеризующая стиль левого интеллектуала foolery кончается коллективным канальством, групповым knavery.

Что ж, точнее и не скажешь. Спросите, к чему это всё? Да так, навеяло. С выступлений Лакана прошло более 50 лет, а каналий и олухов с тех пор, кажется, стало только больше — и все они мнят себя истинными интеллектуалами, и каждый из них участвует в формировании общественного мнения, левого или правого, — кажется, уже совершенно неважно. Включите телевизор, послушайте жужжание, исходящее оттуда, пару минут, и выключите его навсегда, если коллективное канальство вам всё-таки не по душе.

Источник: Лакан Ж. Семинары. Книга 7 (1959-1960)
Этика психоанализа. / Пер. А. Черноглазова. — М.: Гнозис; Логос, 2006. С 235-236.

Обложка: Wikimedia.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

2 комментария

  1. Боюсь даже предположить, что бы он сказал о нашей интеллигенции)

  2. Я думаю, он бы вовсе не стеснялся в выражениях. Хотя разница между этими ребятами не слишком большая. Пелевин отлично охарактеризовал её:
    «Говоря о вине интеллигенции перед народом, он постоянно употреблял два термина, которые казались мне синонимами — «интеллигент» и «интеллектуал». Я не выдержала и спросила:
    — А чем интеллигент отличается от интеллектуала?
    — Различие очень существенное, — ответил он. — Объяснить?
    Я кивнула.
    — Когда вы были совсем маленькая, в этом городе жило сто тысяч человек, получавших зарплату за то, что они целовали в зад омерзительного красного дракона. Которого вы, наверно, уже и не застали…
    Я отрицательно покачала головой. Когда-то в юности я действительно видела красного дракона, но уже забыла, как он выглядел — запомнился только мой собственный страх. Павел Иванович вряд ли имел в виду этот случай.
    — Понятно, что эти сто тысяч ненавидели дракона и мечтали, чтобы ими правила зеленая жаба, которая с драконом воевала. В общем, договорились они с жабой, отравили дракона полученной от ЦРУ губной помадой и стали жить по-новому.
    — А причем тут интелл…
    — Подождите, — поднял он ладонь. — Сначала они думали, что при жабе будут делать точь-в-точь то же самое, только денег станут получать в десять раз больше. Но оказалось, что вместо ста тысяч целовальников теперь нужны три профессионала, которые, работая по восемь часов в сутки, будут делать жабе непрерывный глубокий минет. А кто именно из ста тысяч пройдет в эти трое, выяснится на основе открытого конкурса, где надо будет показать не только высокие профессиональные качества, но и умение оптимистично улыбаться краешками рта во время работы…
    — Признаться, я уже потеряла нить.
    — А нить вот. Те сто тысяч назывались интеллигенцией. А эти трое называются интеллектуалами»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: