Между утопией и антиутопией: настало время придумывать новые обнадеживающие альтернативы?


Нашли у нас полезный материал? Помогите нам оставаться свободными, независимыми и бесплатными, сделав любое пожертвование или купив что-то из нашего литературного мерча.


В конце викторианской эпохи на английском языке было опубликовано более 400 утопий — романов, изображающих идиллический мир будущего. Однако в XX веке на смену утопиям пришли антиутопии, или дистопии, в которых авторы сконцентрировались на мрачных прогнозах относительно вектора развития человечества. Почему так произошло и в каком будущем оказались мы? Этим вопросом задается Дина К. Крайзель, адъюнкт-профессор английского языка и преподаватель литературы в Университете Миссисипи. В своем эссе для 3 Quarks Daily она прослеживает историю утопического мышления от викторианской эпохи до сегодняшнего дня, отмеченного войнами, климатическими изменениями и пандемией, и размышляет о том, как утопии не только помогают нам понимать собственные предрассудки, но и оказываются хорошим индикатором ценностей — того, чего мы на самом деле хотим для себя, близких и планеты, и почему вопрос человеческой природы, ставший краеугольным камнем как утопий, так и дистопий, еще не нашел своего разрешения, хотя самые мрачные прогнозы в стиле «человек человеку волк», как она считает, не реализуются.

Что означает слово «утопия» для измученных вызовами жителей двадцать первого века? Шокирующе ненаучный опрос девяти или десяти человек, с которыми я общалась на прошлой неделе, показал, что основными коннотациями этого слова являются: идеальный, совершенный, воображаемый, нереальный и недостижимый. Я намеренно расположила эти термины в таком порядке, чтобы они подразумевали не статичное и фиксированное определение, а, скорее, дугу повествования, падение от надежды к разочарованию: все люди, с которыми я разговаривала (студенты и коллеги из ведущего университета южного штата, в котором я преподаю, так что это достаточно широкий срез возрастов, рас, этнических групп и полов), твердо верили, что слово «утопия» обозначает нереальную цель в стиле Дон Кихота. Это не мое утверждение, что разочарование — необходимая участь любого утопического проекта, но этот условный тезис поддерживает большинство людей, живущих сегодня в западных культурах.

Как исследовательница викторианской литературы, я немного удивлена тем, насколько уничижительно сегодня используется слово «утопический». Поскольку в процессе своих исследований и преподавания я погружаюсь в другой исторический период, мне приходится совершать головокружительные перемещения туда-сюда между старыми временами, которые я изучаю, и настоящим моментом; подобно путешественнику во времени Герберта Уэллса, мне иногда требуется некоторое время, чтобы смыть «пелену замешательства», вызванную моим последним путешествием домой из XIX века. Для викторианцев слово «утопический» не несло тех негативных коннотаций невозможности, наивности и глупости, которые оно несет для нас сейчас — писатели и мыслители, использовавшие это слово, в большинстве своем были увлечены настоящими утопическими проектами — реальными или литературными (или и теми и другими).

В дополнение к идейным общинам, таким как Онейда, Брук Фарм, Нью Хармони, Фрутлендс и Клаусден Хилл, в конце викторианской эпохи наблюдался удивительный расцвет утопической литературы. В последние пару десятилетий XIX века на английском языке было опубликовано более 400 утопических романов, половина из которых вышла в течение всего восьми лет, между 1887 (когда появился очень влиятельный роман Эдварда Беллами «Через сто лет») и 1895 годами. Роман Беллами и ответ Уильяма Морриса в «Вестях из ниоткуда» (1890) не только вызвали увлечение утопией, которое продолжалось более десяти лет, они положили начало моде на утопии, действие которых происходит в будущем (В самых ранних образцах жанра, включая «Утопию» (1516) Томаса Мора, который и ввел сам термин, действие обычно происходило в изолированных, «неоткрытых» обществах, современных автору).

Утопические романы будущего Беллами и Морриса образуют два конца спектра: первый представляет идиллическую Америку 2000 года, справедливое и равноправное общество которой стало возможным благодаря технологическому развитию и постепенной консолидации капитала в огромных монополиях, в конечном счете перешедших под контроль государства, а Моррис рисует будущую неофеодальную пасторальную идиллию, в которой люди живут и трудятся в небольших общинах в гармонии с природой. Радикально разные пути к одной и той же точке: миру равенства без частной собственности, управляемому заботливыми сообществами.

Помимо этих двух самых известных утопий поздневикторианской эпохи, было множество других романов, которые уже никто не читает: «Хрустальный век» У. Х. Хадсона (1887), «Внутренний дом» Уолтера Безанта (1888), «Города-сады завтрашнего дня» Эбенезера Говарда (1898), «Фиксированный период» Энтони Троллопа (1882) и так далее. Я считаю, что эти странные, не оцененные по достоинству романы все еще могут научить нас тому, как мыслить подобно утопистам, то есть людям, которые верят, что гораздо лучшее (если не идеальное) общество находится в пределах теоретической досягаемости. Они приглашают нас задуматься как о том, чего, по нашему мнению, можно достичь в социальной организации, так и о тех глубоких невысказанных вещах, которые мы считаем невозможными — о неизменных явлениях, которые мы приписываем «человеческой природе» или просто «природе». Чтение утопий более раннего периода может резко высветить наши собственные предрасположенности, пристрастия и предрассудки.

За последние несколько лет я читала несколько курсов по утопической фантастике как студентам, так и аспирантам. На каждом из этих курсов обучающиеся, столкнувшись с этим новым для них жанром, выработали свой собственный коллективный способ борьбы со странностями того, что они читают. Студенты из одной группы начали спрашивать о каждой новой утопии, с которой они сталкивались. Например, что было «МакГаффином» для данного конкретного общества — тем едва уловимым, но чрезвычайно важным элементом или свойством, без которого вся система была бы невозможна? (В «Вестях из ниоткуда» это могли бы быть речные баржи, приводимые в движение магическим образом с помощью еще не открытого источника зеленой энергии, в романе о полой земле Эдварда Булвер-Литтона «Грядущая раса» [1871] — «врил», своего рода парапсихическая жидкость, которая делает обитателей утопии сверхсильными телепатами, невосприимчивыми к боли). Мой выпускной класс, с другой стороны, начал расспрашивать о каждом романе: «Что автор делает с человеческой природой?», под которой они подразумевали все эгоистические и воинственные импульсы, которые, предположительно, помешали бы нам жить вместе в эгалитарном обществе какое-либо долгое время (Заставить их раскрыть идею «человеческой природы» было задачей целого семестра). Тесно связанный с этим вопрос: Как решаются проблемы поколений? Как, по мнению этих авторов, утопическое общество преодолеет «изъян» своей первой группы жителей, которые были социализированы в другой политической структуре? Как они представляют себе создание лучших утопистов в будущем?

Мои самые молодые студенты — по крайней мере, несколько лет назад — кажется, уже привыкли к мысли о своем обанкротившемся будущем. Я начала преподавать литературу по теме изменения климата на первом курсе в 2015 году, и первые пару раз, когда я давала этот материал, я переживала из-за того, что могла вгонять своих учеников в депрессию. Я вошла в класс утром после того, как задала прочесть «Учиться умирать в антропоцене» Роя Скрэнтона, почти извиняясь, ожидая, что нам придется провести сеанс групповой терапии. Ученики пожали плечами, когда я спросила их, не травмировала ли их эта книга. «Нет, — наконец ответил один из них на мой вопрос, — мы выросли с этими вещами». Я все еще пытаюсь понять, что означало то, что эти первокурсники (которым сейчас уже за 20) не сочли художественную литературу об изменении климата особенно депрессивной — или, скорее, особенно удивительной или дезориентирующей. Как я уже писала в других статьях, я думаю, что наши самые большие трудности в попытках мыслить как утописты будут связаны с отношениями между разными поколениями.

Итак, когда же, почему и как мы повернулись спиной к утопии? И повернулись ли?

Еще в 2008 году, за несколько лет до вторжения России в Украину, штурма Капитолия в США, пандемии «Ковид-19», избрания Дональда Трампа или ужасающего доклада МГЭИК по климату в 2018 году, Томас Гомер-Диксон в книге «С ног на голову: катастрофа, творчество и обновление цивилизации» (The Upside of Down: Catastrophe, Creativity, and the Renewal of Civilization) утверждал, что настало время придумывать новые обнадеживающие альтернативы «Безумному Максу» или «Дороге» Кормака Маккарти для нашего неизбежного постапокалиптического будущего. Пару лет спустя в книге Ребекки Солнит «Рай, построенный в аду» приводились аналогичные доводы, но скорее для прошлого, чем для будущего: ее тезис (здесь он сильно упрощен) заключается в том, что после огромных катастроф — таких как пожар в Сан-Франциско или ураган «Катрина» — люди, как правило, объединяются в свободные импровизационные сообщества взаимопомощи, вместо того чтобы варить друг друга на ужин в чугунных кастрюлях. Эта утопическая тенденция продолжается и по сей день: в печати появились такие книги, как «Активная надежда: как встретить беспорядок, в котором мы оказались, с неожиданной стойкостью и творческой силой» (Active Hope: How to Face the Mess We’re In with Unexpected Resilience and Creative Power) Джоанны Мейси и Криса Джонстоуна и «Социализм на полземли: план спасения будущего от вымирания, изменения климата и пандемий» (Half-Earth Socialism: A Plan to Save the Future from Extinction, Climate Change, and Pandemics) Троя Веттезе и Дрю Пендерграсса — откровенно утопический трактат, который опирается на Уильяма Морриса и других викторианских мыслителей, излагая свой план лучшего будущего.

Есть и несколько более поздних утопических романов. Хотя викторианцы сходили с ума по этому жанру, и он, как известно, сошел на нет после того, как Герберт Уэллс написал пару романов на рубеже веков, которые (не будем заострять на этом внимание) поставили утопию под удар («Когда спящий проснется» (1899) и «Современная утопия» (1905)), несколько бесстрашных визионеров продолжают поддерживать эту идею в двадцатом и двадцать первом веках через художественные представления идеальных обществ: «Обездоленные» Урсулы Ле Гуин (1974), «Экотопия» Эрнеста Калленбаха (1975), «Женщина на краю времени» Мардж Пирси (1976) и «Тихоокеанский край» Ким Стэнли Робинсона (1990), «Марсианская трилогия» (1992-96) и «Служение будущему» (2020) — яркие тому примеры. Большинство этих романов — научная фантастика, действие которых происходит на планетах, отличных от нашей, что является довольно удручающим комментарием к состоянию утопического мышления относительно нашего реального ближайшего будущего прямо здесь, в той точке, где мы находимся.

Несколько недель назад мне выпала огромная честь собраться с группой ученых-гуманитариев XIX века, занимающихся экологическими темами — не просто коллег, но и друзей — на нашу первую рабочую группу/конференцию после пандемии. В этом году вместо официальной конференции в университете мы решили собраться в доме одного из наших членов на озере в Висконсине. Мы сидели в гостиной с окнами, открытыми навстречу бризу, летящему с озера Мичиган, и шуму волн, бьющихся о берег, и обсуждали доклады и предложения по книгам друг друга: о культуре нефти и «Моби Дике»; о добыче серебра в «Ностромо» Конрада; о литературной истории (и реальном будущем) дикой природы; о практиках садоводства в Британской империи; о широком представлении экологических временных шкал в викторианском романе.

В основном мы не виделись несколько лет и были счастливы снова оказаться в компании друг друга. Были костры на пляже, чаши с май-тай, обильные совместные трапезы, ночные и ранние утренние купания в озере и слишком много болтовни до самого утра. Было много разговоров, сплетен и чуши, но также было много настоящих интеллектуальных разговоров о нашей работе, состоянии мира, о том, что мы делаем со своей жизнью и почему, о видении будущего и о том, на что мы надеялись и чего опасались в плане того, что произойдет с нашей общей планетой. (Лучший вид разговора объединяет все эти категории — когда вы начинаете терять разницу между интеллектуальной работой и реальной жизнью, когда вы на минуту вспоминаете, что этой разницы вообще не должно быть). Каждую минуту на кухне было слишком много людей и босые ноги.

Конечно, это только мои впечатления от выходных, и вы должны воспринимать то, что я говорю, со скепсисом, потому что такой опыт создан специально для того, чтобы запустить все дофаминовые рецепторы в моем маленьком общительном мозгу. Я обожаю большие собрания, и мне особенно нравятся ситуации, когда куча людей, которых я люблю, оказываются запертыми вместе и не могут покинуть меня, пока я угощаю их вкусной едой и заставляю раскрывать свои самые сокровенные секреты — что-то вроде «Партии Доннера», но с лучшим обслуживанием. И я не думаю, что я одинока: домашняя вечеринка на выходных — это традиционная обстановка для романа XIX века, и это главная причина, по которой, возможно, фильм «Большое разочарование» продолжал очаровывать зрителей еще долгое время после того, как пуританская угрюмость бэби-бумеров утратила свою культурную значимость. Кому не нравится сидеть на кухне в компании друзей, загружать посудомоечную машину и при этом танцевать под отличный R&B?

В какой-то момент в конце нашего последнего вечера на озере я оказалась за столиком для пикника с Т., разговаривая об утопии. Была кристально чистая ночь, и свет двух полных лун — одной на небе, другой в озере — падал на узкий песчаный пляж и травянистый двор. Ранее в выходные я представила предложение о книге об экологической скорби и утопиях — как викторианских, так и современных: я хотела написать что-то для вдумчивых неакадемических читателей, что могло бы служить своего рода дополнением к литературному прошлому и планом для реального будущего. Т. на это не купился. Мое предложение не очень хорошо объясняло тип утопии, которую я себе представляла, и когда она возникнет: маломасштабная общинная жизнь в стиле видения Уильяма Морриса — после того, как промышленный капитализм будет сметен либо выбором, либо катастрофой. Мы продолжали квази-спор о параметрах утопии, обсуждая, в частности, работы Кима Стенли Робинсона, когда в конце концов стало ясно, что мы говорили о двух разных вещах. Т. думал, что «утопия» подразумевает масштабное централизованное государственное планирование, что, конечно же, прямо противоположно тому, что я хотела донести. Наконец мы поняли друг друга, и после того, как мы посидели минуту в тишине, Т. повернулся ко мне и сказал:

«Так что в некотором смысле все это, здесь и сейчас — эти выходные, то, что мы делаем — это утопия».

Я не стала возражать.

В видении Морриса в «Вестях из ниоткуда» дом у озера, в котором мы остановились, не принадлежал бы никому, а отдельные люди и группы свободно перемещались бы по сельской местности, живя где угодно и с кем угодно, следуя сезонным возможностям работы или просто скучая и решая двигаться дальше. Не было бы ни частной собственности, ни зарплат, ни денег, и люди трудились бы только ради удовольствия, которое они получали бы от работы. Конечно, это идеалистическое видение — утопия! И Моррис тратит огромные куски романа на то, чтобы объяснить, как возникла эта новая социальная организация, и прояснить некоторые из наиболее тревожных аспектов «человеческой природы». Но это не то, что невозможно представить.

Прямо сейчас наше воображение переполнено разрушающимися ледниками, всемирной засухой и голодом, фашистскими диктатурами, ядерной войной и бесконечными пандемиями. Я не говорю, что мы не должны беспокоиться об этих вещах, но для того, чтобы выжить как вид (если это то, чего мы хотим — мы ведь можем закончить тем, что «передадим ключи» тараканам), нам нужно, по крайней мере, иметь некоторые представления о том, чего мы хотим на другом полюсе. Нам нужны идейные сообщества, небольшие сельскохозяйственные коммуны, домашние вечеринки с друзьями по выходным, взаимопомощь, сети местных активистов, которые приходят на помощь в случае катастрофы, общественные продовольственные банки, бары, которые становятся центральными местами сбора после ураганов. Это все модели совместной жизни, которые помогают нам нарастить мышцы, которые могут понадобиться в долгом и неопределенном будущем. И все это утопии. Да здравствуют они!

Источник: Whence, Wherefore, Whither Utopia? / 3 Quarks Daily

Обложка: «Вальс колебаний», Рене Магритт (1950 г.)


«Моноклер» – это независимый проект. У нас нет инвесторов, рекламы, пейволов – только идеи и знания, которыми мы хотим делиться с вами. Но без вашей поддержки нам не справиться. Сделав пожертвование, вы поможете нам остаться свободными, бесплатными и открытыми для всех.


Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

Подписаться
Уведомить о
guest
1 Комментарий
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Alex
Alex
19 дней назад

Учёные гумманитарии, занимающиеся экологическими темами — это как научные коммунисты, занимающиеся сельским хозяйством.
Вангую экология в первом мире пропадет, как мясо из советских магазинов.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: