«Произвести на свет самость»: парадоксальный Шарль Бодлер

Дух мистификации, одиночество в толпе, красота разложения: Мария Филиппович делает несколько набросков к портрету великого французского поэта Шарля Бодлера, о котором обычно пишут, что он был всюду гоним — из университета, с корабля, из семьи, от любовницы и современников, — и все-таки оставался стоиком со зловещим блеском в глазах.

Получив однажды плотный бледно-зеленый томик стихотворений «Цветы Зла» Шарля Бодлера, тяжело отложить его «на потом». Отталкивающие, мясистые стебли роз с иглами, тяжелый взгляд поэта, беглый просмотр оглавления — да, любопытство одерживает верх. В краткой справке о нем обычно пишут, что он был всюду гоним — из университета, с корабля, из семьи, от любовницы и современников, — и все-таки он оставался стоиком со зловещим блеском в глазах, упорно искавшим и запечатлявшим красоту среди гниения сифилитиков, тесных кабачков и скуки улиц.  

У поэта Николая Корнеева есть одно стихотворение среди военной лирической хроники, посвященное «проклятому поэту». Удивительно и тем более приятно, что за многочисленной стальной и кровавой стеной слов находится длинный и одинокий текст про страстного любителя борделей и вина — «Бодлер»

Мимо ларьков табачных

Водил он по тротуарам

Не беленькую собачку,

А розового омара. 

Самое любопытное и неоднозначное явление, с которым можно столкнуться — мир другого человека. Трудно найти что-то более непонятное и интригующее, чем отсутствие постоянства. Ничто так быстро не меняется и не перевоплощается. И, пожалуй, прав Шандор Мараи:

«Что бы ни являл нам мир: горы и долы, чудеса природы, бесконечное разнообразие земной флоры и фауны, ничто не сравнится по уникальности с характером отдельного человека».

Какое бы мы движение ни сделали: надели берет а-ля художник или бадлон с пиджаком, как Мишель Фуко, начали произносить (пожалуй, слишком часто) союз «однако» на манер дворянина Ипполита Матвеича из «Двенадцати стульев», какое-то слово, движение выдаст нас — испортит весь тщательно подобранный маскарад. Вот манерность! Вот заносчивость! Долой искусственно нанесённый макияж да пыль литературного поведения выдуманных персонажей. Всё это — дело временное. Встреча с настоящим характером — вот самое сильное из доступных человеческих переживаний.

В нём таится почти всегда ускользающая свобода. За этим скрывается поиск, чтобы скрыть пустоту, какой-то недостаток.

«Какая чернота! Какая пустота! Вокруг меня! Какие духовные потёмки и какой страх перед будущим!» — кричит Бодлер в письмах, практически в каждом из них. Двадцать лет терзаться раздвоенностью, не выезжать из Парижа, исключая неудавшуюся поездку в Индию и другую — закончившуюся ненавистью к Бельгии, чтобы решительно создавать собственный мир со своей свободой. 

Пейзаж далёкий, странный, тот,

Что от людского взора скрыт,

Передо мной во мгле встаёт,

Меня чарует и манит.

Записывает Бодлер в стихотворении «Парижский сон», как «хаос радужный блистал» и «синь узорного стекла», и внезапно:

Воспламенённый, пробудясь,

Я увидал позор жилья,

Его убожество и грязь,

И желчь забот почуял я.

    (перевод Ю. Даниэля)

Но не всё так просто. Жить, напоминая себе, что надо держаться строже: выполнять множество скрупулёзных и мелочных правил, которые сам себе установил. Накинуть узду, так сказать, на свободу, но в то же время создать собственное поле для игры. Как писал Сартр о Бодлере, «произвести на свет самость». 

Личность Бодлера вызывающая, непримиримая, протестующая — бунтовщик, происходящий из самых низших слоёв. Хотя он был не из нищих: получил хорошее образование, однако учёба давалась нелегко, после — наследство, которое практически полностью промотал за два года. Идея необузданной свободы захватила его довольно рано. И тут же он начал себя ограничивать, неволить, принуждать. Создал монашеский орден из той самой искусственности, театральности — действовать нужно так и не иначе!

Вспоминается яростная реплика Митеньки Карамазова: «Все вы Бернары!». Бодлер тоже апеллировал к нему, утверждая, что физиология виновна в его безответственности:

«Я болен, болен. У меня отвратительный характер, и повинны в том родители. Мучаюсь из-за них. Вот что значит родиться от 27-летней матери и 72-летнего отца. Неравноправный, патологический, старческий союз. Подумай только: 45 лет разницы. Ты говоришь, что занимаешься физиологией у Клода Бернара. Так вот, спроси у своего учителя, что он думает о случайном продукте подобного соития».

А ведь отец на тот момент был на десять лет моложе и любил он его нежнее матери. Ему важно заявить о том, что свободой распоряжается не Шарль, а какая-то дьявольская сила. 

В «Стихотворениях в прозе: Негодный стекольщик» в переводе Эллиса он пишет, что «не раз бывал жертвой этих приступов, этих порывов, дающих нам основание верить, что какие-то коварные демоны вселяются в нас и заставляют нас без нашего ведома выполнять свои самые нелепые повеления… дух мистификации…».

Вот такие мелкие, беспричинные, но непременные поступки — необходимость для денди. Кто же такой денди? Только лишь ухоженный праздный юноша? Денди бросает вызов своим поведением, манифестируя о показной вольности — в 1840-м году хорошим тоном считалось выгуливать черепах в пассажах. Вот и Бодлер не отстаёт: выкрашивает волосы в зелёный цвет. И почему стойкий миф про его прогулки с омаром кажется таким органичным Миф о прогулках Бодлера с омаром — путаница, которая возникла благодаря Э. Хемингуэю. Он пишет в своем эссе «Американская Богема в Париже»: «С того доброго старого времени, когда Шарль Бодлер водил на цепочке пурпурного омара по улицам древнего Латинского квартала, немного написано хороших стихов за столиками здешних кафе. Даже и тогда, кажется мне, Бодлер сдавал своего омара там, на первом этаже, на попечение консьержки, отставляя закупоренную бутылку хлороформа на умывальник, а сам потел, обтачивая свои «Цветы зла», один, лицом к лицу со своими мыслями и листом бумаги, как это делали все художники и до и после него». На самом же деле со своим домашним лобстером гулял поэт Жерар де Нерваль. — Прим. ред.?

Его поведение на публике — это вызов, он сам понимает эпатажность и необычность своих поступков, но именно в этом и находит свободу. Странное сочетание, не находите? Бодлер любил одиночество, но любил ощущать его в толпе. Вспоминается последнее четверостишье знаменитого «Альбатроса»:

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья

Летаешь в облаках, средь молний и громов,

Но исполинские тебе мешают крылья

Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

                                         (перевод П. Якубовича)

Он не гнушается улюлюканьем толпы, скорее привык, да и, возможно, стремился к этому, чтобы наказать себя за придуманную свободу. Беньямин приводит его цитату из дневников:

«…я [Шарль Бодлер] должен признаться, что дошёл уже до того, что, боясь вконец изорвать свои вещи, стараюсь не делать резких движений».

Поведение под стать стоику. И толпа для него — это фон, на котором он может выделиться и продемонстрировать свою волю. Проявить её контрастно и со всей самой необходимой изящностью и изощрённостью.

В конце концов, личность — дело многогранное, сложное, и мы воспринимаем лишь то, что видим на поверхности. Ослепление её яркостью способно творить невообразимые вещи, однако сущность человека и его глубокий смысл остаются загадкой. 

На обложке: Шарль Бодлер / Wikimedia Commons

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

Один комментарий

  1. Очень понравилось! Лаконично изложено!

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: