Не будьте слишком храбрыми


Нашли у нас полезный материал? Помогите нам оставаться свободными, независимыми и бесплатными, сделав любое пожертвование: 


Легко получить клеймо «трус», отказавшись делать то, к чему подталкивают тебя обстоятельства. Тем не менее американский исследователель и автор книги «Трусость: краткая история» Крис Уолш уверен: сегодня это понятие, как никогда, размыто, именно поэтому с его помощью так легко манипулировать поступками людей, не способных отличить трусость от мудрого решения не применять силу или не идти наперекор своим принципам. Чтобы разобраться в этом вопросе, перевели эссе Уолша «Не будьте слишком храбрыми», которое было опубликовано в журнале AEON.

Немного истории

Из-за одного труса может быть проиграно сражение, из-за одного сражения — война, из-за одной войны может быть потеряна страна.

Эту старую, как и сама война, истину озвучил контр-адмирал и депутат английской партии консерваторов Тафтон Бимиш, выступая в Палате общин в 1930 году. Заботясь только о собственной безопасности, трус может быть более опасным для своей страны, чем храбрый враг. Даже если трус ничего не делает, он может посеять панику одним только своим видом: трус бледен и суетлив, не может усидеть на месте, но бежать ему некуда, трус стучит зубами от страха — и это единственное, что он в силах делать.

Неудивительно, что солдаты на поле брани больше волнуются не о том, как оказаться героями, а о том, как не выглядеть трусливыми; или почему трусость считается одним из самых презренных пороков (и не только у солдат): в то врем как герои добиваются славы, трусы часто обречены на забвение. Как говорит проводник Данте по загробному миру о кучке безликих душ, обитающих в преддверии ада: «Мир не допустит, чтобы о них узнали». Сам Вергилий не хочет говорить о них. Тем не менее разговор о трусах и трусости способен помочь нам управлять своим поведением перед лицом страха. Как говорил тот же Бимиш:

Страх — совершенно естественное чувство. Он свойственен всем людям. Человек, который поборол страх — герой, но человек, которого сумел победить страх, становится трусом и получает всё, что он заслужил.

Однако не всё так просто, как кажется. Некоторые страхи просто невозможно преодолеть. Аристотель говорил, что только кельты не боятся землетрясений и наводнений, и можно подумать, они сошли с ума. Трус, говорил он, «человек, который перешёл границы в своем страхе: он боится неправильных вещей, в неправильном порядке, и так далее, вниз по списку…».

Действительно, обычно мы называем трусом человека, чей страх непропорционален опасности, с которой он сталкивается; когда человек не может преодолеть страх и, как следствие, становится не в силах что-либо делать, в том числе исполнять свой долг. Мы также обычно приберегаем ярлык труса для мужчин, о чем свидетельствует сексистский язык Аристотеля и Бимиша. Даже сегодня этот термин звучит странно, когда его применяют к женщинам.

Если, как говорит нам Бимиш, трус заслуживает всё то, что он получает, хочется всё-таки узнать, что именно он получает? В конце своего выступления контр-адмирал предлагает смертную казнь для трусов и дезертиров. Его логика, конечно, ясна: если трус может стоить стране её существования, страна должна быть готова лишить существования труса. В этом Бимиш, конечно, не был оригинален. Практика убийства тех, кого считали трусами, имеет долгую и богатую историю. Римляне иногда казнили трусов через Фустуарий — драматический ритуал, который начинался, когда трибун дотрагивался до осуждённого жезлом, после чего легионеры забивали его камнями и палками до смерти. Следующие поколения продолжили эту традицию, видоизменив её. В XX веке предпочтительным способом оказался расстрел. Британцы и французы расстреливали сотни солдат за трусость и дезертирство во время Первой мировой войны; немцы и русские — десятки тысяч во Второй мировой войне.

Но род человеческий не всегда ограничивался физической расправой. Унижение — гораздо более обычное наказание за трусость, как отмечал Монтень в своём труде «О наказании за трусость» (1580). Цитируя замечание Тертуллиана о том, что лучше предпочесть, чтобы у человека кровь приливала к щекам, чем чтобы она была им пролита, Монтень так объяснял эти слова: возможно, трусу, которому оставили жизнь, бесчестие возвратит мужество. Способы унижения были более изощрёнными, чем варианты казни: от переодевания труса в женщину и покрытия его позорящими татуировками до выбривания головы и таскания плакатов с надписью «трус».

Если проанализировать все эти варианты расправы, можно обнаружить одну объединяющую деталь: неважно, умирает трус или остаётся жить, его наказание должно быть публичным, если это соответствует его преступлению. В попытке убежать и спрятаться трус угрожает группе, показывая худший пример и сея страх, как инфекцию. Как гласит одна немецкая пословица, «один трус делает десять». Зрелище пойманного и осуждённого труса служит своего рода прививкой для тех, кто является свидетелями действа, в комплекте с язвительным напоминанием о той цене, которую заплатит любой, кто даст слабину.

В природе нет трусов

Эволюционные психологи мало говорят о трусости, возможно, потому что трусость кажется слишком очевидным эволюционным императивом, сохранившимся до наших дней. Однако существует широко распространенное мнение, что естественный отбор может благоприятствовать самоотверженной кооперации и даже альтруистическому поведению. Многие животные идут на самопожертвование, рискуя собственной жизнью и тем самым расширяя чужие шансы на жизнь и воспроизводство. Так, увидев крадущуюся лису, кролик начинает стучать лапой, поднимает свой хвостик и подаёт белый пушистый сигнал своим товарищам, несмотря на то что привлекает к себе внимание. Кролики, которые отстукивают лапками ритм, увеличивают шансы на выживание своего рода. Благодаря этому рождается большее количество кроликов, способных на самоотверженные поступки.

Но кролики не нападают на тех, кто не подаёт племени сигналов. В то время как внутривидовая агрессия является очень распространенным явлением, никто из животного мира, кроме, конечно, людей, не наказывает своих собратьев за отсутствие самопожертвования. Недавнее исследование по эволюционной антропологии, проведённое Кит Дженсен и его коллегами из Института Макса Планка в Германии (опубликовано в Трудах Национальной академии наук (PNAS) в 2012-м году), предполагает, что даже один из наших ближайших родственников, шимпанзе, не занимается такого рода наказаниями; стало быть, это исключительно человеческая практика.

Наказание за трусость может произойти даже без использования организованной военной или централизованной политической системы, как показало исследование 2001-го года, опубликованное Сарой Мэтью и Робертом Бойдом в PNAS. Эти антропологи, как и их предшественники в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, изучали Туркана людей из племени Восточной Африки с примитивным политическим устройством, эгалитарных скотоводов, которые иногда нападают на другие группы, чтобы украсть скот. Если человек из племени Туркана отказывается идти на рейд без уважительной причины или бежит, когда приходит опасность, его могут подвергнуть наказанию, которое варьируется от «неофициальных устных санкций» до тяжёлых телесных наказаний. Дело в том, что участие в процессе наказания третьих сторон (и не только родственников, соседей или людей, находящихся под угрозой исчезновения в результате действий труса) позволяет практиковать членам племени массовую кооперацию, и когда дело доходит до войны, при всех прочих равных условиях, заблаговременное наказание трусости предотвращает подобные рецидивы и увеличивает шансы стороны на победу. Так Туркана избегают участи проигравших, описанной тем же Бимишем: «если трус может погубить страну, и страна не хочет осуждать труса, то сама страна может быть осуждена».

племя туркана

Источник: bigpicture

Век невыносимого военного напряжения

Любопытен, однако, тот факт, что мы стали менее охотно осуждать или наказывать трусость с течением лет. В наше время доводы Бимиша потерпели поражение. Английский парламент отменил смертную казнь за трусость и дезертирство в апреле 1930-го года. Другие страны поступили таким же образом. Согласно американскому военному уставу дезертирство в военное время должно караться смертной казнью, однако с 1865-го года только один солдат, Эдди Словик, был казнён за подобную провинность в 1945 году. Полевые суды, рассматривающие случаи трусливого бегства, становятся всё более редким явлением и многие из европейских солдат, казнённых за трусость и дезертирство в мировых войнах, были посмертно помилованы.

Существует много причин для подобного сдвига. Прежде всего, то, что парламентарий-лейборист Эрнест Тертл, который долгое время выступал за отмену смертной казни за военные преступления, называл «почти неописуемым напряжением современной войны». Конечно, любая война это всегда напряжение, и военный историк Мартин ван Кревелд, например, сомневается, что положение как-то особо ухудшилось в наше время или что ужас от артиллерийского обстрела может быть более травматичен, чем получение скальпа своего родственника. Однако есть основания полагать, что масштаб современных войн, в которых у сторон есть возможности наносить существенный урон друг другу на расстоянии, создал большее напряжение, чем оно было раньше. Если кельты не боялись землетрясений, взрывы Токио, Дрездена или Лондона, возможно, могли бы их припугнуть.

Когда в 1915 году впервые был поставлен диагноз shellshock («снарядный шок»), это состояние мыслилось как последствие мощных взрывчатых веществ, не виденных раньше миром. Логика была проста: новое оружие должно привести к новым заболеваниям. А новые термины понадобились, чтобы объяснить странные симптомы тремор, головокружение, дезориентацию, паралич, которые некогда причислялись к признакам женской истерии. Как Элейн Шоуолтер отметила в книге «Женские болезни» (1985), слово «снарядный шок» звучало гораздо более мужественно.

боерипасы

Источник: flickr.com

Даже когда врачи пришли к выводу, что так называемый снарядный шок имел чисто психическую основу, термин устоялся и стал первым в ряду подобных («военный невроз», «военная усталость», «боевое истощение», «посттравматическое стрессовое расстройство», «боевая психическая травма»). Эти определения дали официальным властям альтернативный способ, как выразился Тертл, «судить мужчин, которые потерпели поражение, с гораздо более глубоким сочувствием и пониманием». Дело не в том, что солдаты с таким диагнозом были на самом деле трусами, но в том, что поведение, которое ранее воспринималось бы как негативная черта характера или повреждённая гендерная идентичность, теперь стало рассматриваться как признак болезни. Монолитные идеи мужественности, таким образом, оказались оспоренными. Моральное осуждение уступило место медицинскому рассмотрению.

Этот сдвиг произошел по мере развития медицины. Благодаря новым неврологическим тестам, способным обнаружить доказательства повреждений головного мозга, которые могли быть не замечены десятилетиями и, конечно, столетиями, исследователи возродили оригинальную гипотезу о снарядном шоке, что он имел физиологическую причину. Сегодня мы знаем о том, что от некоторых физиологических факторов, таких как функционирование миндалевидного тела и образование кортизола, может зависеть предрасположенность людей к определённой реакции на страх (способность или неспособность справиться с этим чувством).  Оказалось, что «трусливое» поведение (кавычки вдруг становятся необходимыми) не всегда вопрос характера или мужественности, часто это вопрос генов, окружающей среды, травмы. Учитывая такой сдвиг, неудивительно, что, в соответствии с данными информационной системы Google Ngram, корпус текстов с использованием слов «трус» и «трусость» снизился в два раза по сравнению с остальными английскими словами, опубликованными в течение XX века.

Размытое понятие, инструмент управления

Однако даже сейчас, когда слово «трус» стало меньше встречаться в языке, презрение к нему не исчезло. Век терапевтического толкования не смог отменить тысячелетнего осуждения. Тень этого осуждения падает даже на условия, которые дают нам альтернативный способ понимания связанных с травмой отказов от солдатских обязанностей; солдаты стыдятся обращаться за психологической помощью, потому что это может быть воспринято, как трусость. Кроме того, мы постоянно слышим, как слово «трус» используется в качестве уничижительного ярлыка для террористов, педофилов и других агрессивных преступников. Это нерефлексивное, грубое и неправильное применение термина показывает, что подобные оскорбления до сих пор имеют силу над людьми и что это понятие становится всё более размытым и туманным.

Педофилов можно счесть трусливыми за то, что они не сумели противостоять своим пристрастиям и их ужасным последствиям, а террористов можно обвинить в малодушии и трусливости их убеждений (в их мире чрезмерное опасение рассматривается как трусливое в глазах своего бога, или в свете своего дела). Но когда мы бросаемся словом «трус» в сторону таких злодеев для нас это обычный способ выражения презрения к тем, кто пользуется уязвимыми и беспомощными. С одной стороны, такое осуждение способно помочь нам почувствовать себя хорошими, с другой стороны, оно может отвлечь нас от нашей собственной трусости и лишить нас этического инструмента, который может быть полезен и не только для солдат или людей.

Всех нас посещает страх, сказал Бимиш, когда он стоял перед Палатой общин. — Меня он мучает в данный момент, но я буду трусом, если я сяду и не скажу, что чувствую.

Я думаю, Бимиш ошибался. Ясно одно: невозможность игнорирования страха в определённых ситуациях — это то, что мы узнали, среди прочего, о человеке перед лицом ужасов современной войны. Тем не менее я уважаю Бимиша за то, что он не сел, и ценю то, как он использовал позор трусости, чтобы использовать его в своей нелёгкой политической борьбе. Хотя он считал, что человек, который побеждает страх, герой, я уважаю Бимиша также за то, что он не поздравил себя за героизм. Он подает пример, которому стоит следовать в следующий раз, когда вы сами будете смело говорить вещи, в которые вы верите, даже если это пугает вас. Убеждение себя быть героем может быть не большим подспорьем для вас, чем для солдата. Само понятие —  слишком широко, а слово стало слишком опустошенным и обессмысленным (то же самое можно сказать и о «мужестве»). Но убеждение себя, что было бы трусливо не встать и не высказать свою точку зрения, на самом деле способно сдвинуть нас с места.

Стигма, связанная с трусостью, больше всего навредила тем, кому приклеили этот ярлык, чтобы заставить заплатить за предполагаемое «преступление». Менее очевидным, но более распространенным является ущерб, нанесенный людям, которые, опасаясь позора трусости, совершали безрассудные и часто насильственные действия. Мысль об этом должна умерить наш пыл в беспорядочном использовании ярлыка «трус», особенно в том случае, когда кто-то отказывается применять насилие.

Слишком часто, оглядываясь назад, мы понимаем, что отказ от борьбы не был ни мягкотелым, ни трусливым, но, наоборот, был смелым поступком. После консультации с президентом Кеннеди о том, чтобы пойти на компромисс с Советским Союзом во время кубинского кризиса в 1962 году, посол США в Организации Объединенных Наций Э. Стивенсон отметил:

«Большинство парней, вероятно, считают меня трусом … но, возможно, мы должны быть трусами в комнатах, когда мы говорим о ядерной войне».

Ещё Сэмюэл Джонсон подчеркивал: «взаимная трусость» поддерживает мир.

Тем не менее клеймо «трус» может стать мощным механизмом управления нами не только в бою или в политической борьбе, о чём говорил Бимиш, но при любом страхе и конфликте интересов.

Мы все сталкиваемся с похожими моральными подсчётами, особенно это касается случаев, когда бодрящий стыд трусости может быть более полезным для нас и окружающих, чем желание казаться героями. Увы, чаще всего мы находимся под давлением поведенческих стереотипов и общественного мнения. Марк Твен писал об этом так:

Вполне возможно, что рост линчеваний объясняется присущим человеку инстинктом подражания, — этой да еще самой распространенной человеческой слабостью: страхом, как бы тебя не стали сторониться и показывать на тебя пальцем, потому что ты поступаешь не так, как все. Имя этому — моральная трусость, и она является доминирующей чертой характера у 9999 человек из каждых десяти тысяч.

Моральная трусость настолько сегодня распространена и обыденна, что человек вообще не чувствует себя трусом. Почему это происходит? Возможно, прав был датский философ Сёрен Кьеркегор, когда говорил, что мысли о трусости охраняют «мужчину от знания о том, что на самом деле является великим и благородным, что должно быть целью его стремлений и его труда — раннего и позднего». Но вместо того, чтобы думать о трусости, размышляя о вековом презрении, о том, что лучше и хуже, цепляясь к этой идее, лучше сконцентрироваться на том, как мы работаем, что именно мы должны делать, и как нам противостоять вечным опасениям.

Как бы противоречиво это не звучало, я хотел бы защитить трусость от грубого и бездумного применения этого термина. Именно неосторожность, неаккуратность в употреблении этого слова и его неоднозначность нанесла неповторимый урон тем, кого унижали под эту дудочку и убивали. Даже если и был элемент трусости в их поведении, нам следовало бы не осуждать это, отвлекаясь от своих дел, а культивировать более глубокое сочувствие и понимание.

В рассуждениях о трусости Луи-Фердинанд Селин идет ещё дальше в своём романе «Путешествие на край ночи» (1932) о Первой мировой войне и её последствиях. Опасаясь, что он «один на один с двумя миллионами одержимыми бредом героическими сумасшедшими, вооружёнными под завязку», рассказчик поздравляет себя за то, «что был достаточно осмыслен, чтобы выбрать трусость раз и навсегда». Селин представляет храбрость как проблему и трусость как решение. Стивенсон видел это примерно так же. Есть достаточно веских причин, для того чтобы принять эту позицию, даже если мы не говорим о ядерной войне; Джонсон, в конце концов, отметил, что «взаимная трусость» сохраняет мир.

Но это не значит, что все мы должны бездумно поддаваться своим страхам. Лучшее, что мы можем сделать: подумать о том презрении, с которым мы по-прежнему относимся к трусости, и через это презрение попытаться узнать побольше о самих себе и своих страхах перед совершением каких-то поступков. Это может пригодиться нам не только в сражении или в политической борьбе. Кто мы и где мы находимся, что мы делаем, что мы думаем, как ведём себя в близких отношениях, даже то, что мы знаем и позволяем себе знать — иногда кажется, что всё это было сформировано раздутыми страхами, которые так долго держали нас, что стали казаться нам нормальными.

Источник: «Be not brave», Aeon

Обложка: Wikipedia

Обозреватель:

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: