Герман Гессе. Как читать поэзию вне времени?

В чем уникальность поэзии Гессе и можно ли найти ей место в литературном пространстве XX века? О чём Гессе сознательно спорил со своим веком? Как он представлял категорию времени (в поэзии и жизни) и почему мы все «опоздали к событию мира»? Разбираемся вместе с Олегом Комковым, культурологом, переводчиком и доцентом кафедры сравнительного изучения национальных литератур и культур факультета иностранных языков и регионоведения МГУ имени М.В. Ломоносова.

Формула «поэт и его время» – расхожее клише. Однако я намерен прочитать его в смысле, едва ли не прямо противоположном привычному Доклад «Герман Гессе: поэт и его время» прочитан на конференции «Ломоносовские чтения – 2016» 22 апреля 2016 года.. Речи не пойдет об отношении поэта к его эпохе, о «контексте» его творчества, о влияниях, им испытанных. Если поставить вопрос о том, какое место в 20 веке занимает поэзия Гессе, ответ прозвучит драматично: никакого. У нее не было и не могло быть «места» в пространстве и времени эпохи. В своей поэзии более, чем в принесшей ему мировую известность прозе, Гессе был «не от мира сего». В поэтический ландшафт немецкоязычной поэзии минувшего столетия – образованный такими фигурами, как Райнер Мария Рильке, Георг Тракль, Готтфрид Бенн, Теодор Крамер, Пауль Целан, Элизабет Ланггессер, Ингеборг Бахман – лирика Гессе просто не вписывается, остается за его пределами, хотя бы в силу своей подчеркнутой архаичности: его стихи на протяжении всей жизни были пронизаны поэтикой немецкого романтизма и оставались неподвластными многим веяниям современности. Это был его рано совершившийся выбор, о котором прекрасно написал Сергей Сергеевич Аверинцев:

«Его связь с романтикой не только лежит на поверхности, но неизменно исповедовалась им самим. Она сказывается в каждой интонации его лирики. <…> Он знал, что пришел как наследник, как последний в роду и что его доблесть — не отвага зачинателя, а верность завершителя. <…> Гессе сам спорил со своим веком. Он наперед знал все, что будет сказано о его эпигонстве, о его просроченной романтике. Знал — и продолжал идти своим путем. Старомодный ритм его слова, заставляющий самое время как будто замедлять свое движение, — это позиция, занятая совершенно сознательно, отстаиваемая не без юмора, не без меланхолической насмешки над собой, но и не без вызова»[1].

Далее Аверинцев цитирует стихи из написанной гекзаметром поэмы «Время в саду» (1936). Приведем их здесь в поэтическом переводе Соломона Апта:

Я же поэт, и за это, быть может, многим-премногим

Жертвую, многим плачусь, но зато мне позволено Богом

Жить не только здесь и сейчас, а из тесного плена

Времени вырываться на волю. Когда-то ценилась

Эта способность, звалась отрешенностью, божьим безумьем.

Нынче она не в чести: ведь нынче дорого время,

Трата его — порок. «Интроверсией» специалисты

То состоянье зовут, о каком я сейчас повествую.

Свойственно мямле оно, недотепе, который усладу

Ищет в мечтаньях, от дела удрав. Человека такого

Взрослый не примет всерьез, никудышным сочтет и никчемным.

Что ж, и эпохи, и люди по-разному разные блага

Ценят, и каждый да будет доволен собственной долей[2].

Таким образом, дело не только в архаической для 20 века «стилистике». Дело в интонации, тематизме, в самом духе поэзии. Выпадение из времени, «вневременность» – заветная тема Гессе. Неуклонно стремясь обрести эту вневременность, реально достижимую лишь в редкие мгновения, поэт рано обрек себя на существование в несвоевременности.

Слова «поэт и его время» взяты не случайно. «Der Dichter und seine Zeit» – название стихотворения Гессе, написанного в 1929 году и относящегося, как «Время в саду» и многие другие, к числу тех, в которых выразилось «творческое кредо» художника. Стихотворение совершенно недвусмысленно противопоставляет поэта и бездуховную современность. Но именно по этой причине «его время» в названии несет двойственный смысл, ибо противостояние времени «внешнему», времени-эпохе заставляет думать о собственном времени поэта, сущностно асинхронном окружающему, о его, Гессе, лирическом времени, о времени поэзии. Именно такое прочтение этих слов ведет к постановке вопроса о формах этой принципиальной асинхронии и об устройстве «внутреннего» времени лирики Гессе.

Очевидно, что подобная тема не может быть исчерпана даже в пространном тексте, поэтому я намерен лишь обозначить несколько возможных ее аспектов и направлений развития.

Прежде всего, прочтем упомянутое стихотворение – без каких-либо попыток искать в его прозрачности несуществующие «скрытые смыслы». Двойственность времени скажет сама за себя.

Поэт и его время

К священному служенью призван снова,
Ты стойко терпишь праздной жизни бег,
Но не даёт безблагодатный век
Тебе ни риз, ни кафедры, ни слова.

Будь счастлив тем, что, на потеху миру,
Одним лишь зовом движим сквозь тщету,
Презрев страстей и славы пустоту,
Ты бережёшь свой клад нетленный – лиру.

Пусть брань тебя не тронет площадная,
Пока звучит в тебе священный глас;
Чуть смолкнет он в сомненьях – станешь враз
Безумцем жалким, изгнанным из рая.

Достойней жертву приносить в страданьи,
Отвергнув мира суетный порыв,
Чем стать царём, изменой осквернив
Мучений высший смысл – твоё призванье Здесь и далее переводы мои – О.К..

Посмотреть оригинал

Der Dichter und seine Zeit

Den ewigen Bildern treu, standhaft im Schauen

Stehst du zu Tat und Opferdienst bereit,

Doch fehlt in einer ehrfuhrchtlosen Zeit

Dir Amt und Kanzel, Würde und Vertrauen.

 

Dir muß genügen, auf verlorenem Posten,

Der Welt zum Spott, nur deines Rufs bewußt,

Auf Glanz verzichtend und auf Tageslust,

Zu hüten jene Schätze, die nicht rosten.

 

Der Spott der Märkte mag dich kaum gefährden,

Solang dir nur die heilige Stimme tönt;

Wenn sie in Zweifeln stirbt, stehst du verhöhnt

Vom eigenen Herzen als ein Narr auf Erden.

 

Doch ist es besser, künftiger Vollendung

Leidvoll zu dienen, Opfer ohne Tat,

Als groß und König werden durch Verrat

Am Sinne deines Leids: an deiner Sendung[3].

Узнаваемое и очевидное – классическая тема «поэта и толпы» – здесь не требует специального комментария. Обратим внимание на то, что можно было бы назвать «фигуральной структурой» текста.

Стояние – образ времени-вертикали, рассекающей текучее время профанной повседневности, времени, переживаемого как актуализация вечности. В нем осуществляются служение, жертвоприношение, хранение поэтического дара – формы не экстенсивного, но интенсивного развертывания времени.

Выход в профанное – изгнание из собственного сердца (согласно немецкому тексту), становление «безумцем на этой земле», ибо внутреннее время – время сердца, время-средоточие («райское время» в переводе), время, собирающее то, что распыляется в повседневности, время как точка, центр, середина.

Это не совсем то же самое, что в пушкинском «Пока не требует поэта…» – здесь то, что у Пушкина не артикулировано, хотя, конечно, погруженность в заботы суетного света – способ причастности вульгарному времени, не уничтожающий времени внутреннего. Парадоксальное «недвижимое» время почти визуализируется как перпендикулярное времени-потоку. Первая из опознаваемых нами и важнейшая для поэзии Гессе конститутивная  фигура времени – крест.

По контрасту вспоминается другое, раннее стихотворение Гессе «Как та волна…» (1901), где в последней строфе – образ движения жизни сквозь время:

Как та волна, что пенною красой
Блестит, тоски неистовой полна,
И томно гаснет в бездне голубой;

Как облако, что, в дальний путь маня,
Мечты скитальца будит ото сна
И бледной дымкой тает в свете дня;

И как напев, что вдруг пленяет слух
Диковинных созвучий волшебством
И к небесам влечёт усталый дух, –

Так жизнь моя сквозь время бег струит,
Чтоб, отшумев, истечь за окоём,
В желанный край, что вечность мне сулит Здесь и далее курсив мой – О.К.
.

Посмотреть оригинал

Wie eine Welle

Wie eine Welle, die vom Schaum gekränzt

Aus blauer Flut sich voll Verlangen reckt

Und müd und schön im großen Meer verglänzt —

 

Wie eine Wolke, die im leisen Wind

Hinsegelnd aller Pilger Sehnsucht weckt

Und blaß und silbern in den Tag verrinnt —

 

Und wie ein Lied am heißen Straßenrand

Fremdtönig klingt mit wunderlichem Reim

Und dir das Herz entführt weit über Land —

 

So weht mein Leben flüchtig durch die Zeit,

Ist bald vertönt und mündet doch geheim

Ins Reich der Sehnsucht und der EwigkeitЗдесь и далее курсив мой – О.К..

Движение ли это в направлении, противоположном течению «внешнего» времени, или движение в особом измерении внутри этого течения? Или это та же вертикаль? Сравнение с волной, облаком, песней – образы экстенсивные, горизонтальные; однако эта экстенсивность не причастна вульгарному времени-потоку и может быть осмыслена как вобранная в себя интенсивность «лирической жизни», которая тайно истекает в «царство томления и вечности», когда сворачивается в свою исходную точку на вертикальной оси актуализированной вечности. Жизнь, текущая сквозь время внешнее, – упавшая вертикаль незыблемого времени. Вот еще один признак внутреннего времени – его неизбежная падшесть, в которой оно раскрывается как интенсивность, обеспеченная вертикалью. Тогда его горизонтальное истечение, как, скажем, растворение в смерти – есть возвращение к себе и в себя, в свое собственное изначальное стояние, в единственность своей исходной точки развертывания-свертывания.  Вторая фигура времени – вертикаль, «на время», «до времени» ставшая горизонталью.

В двадцатилетнем возрасте Гессе написал стихотворение под названием «Слишком поздно» (1897):

Старинный замок. Хрупкие пилястры.
В тиши грустят сиреневые астры.
Лишь мотылёк тревожит спящих пчёл
Болезненным метаньем,
И шепчет увяданье,
Что слишком поздно я пришёл.

А на балконе, в шёлковых одеждах,
Тоскует о несбывшихся надеждах
Княгиня, гордо глядя в сонный дол, –
Печаль ей сердце гложет:
Она простить не может,
Что слишком поздно я пришёл.

Посмотреть оригинал

Zu Spät

Altmodisch steht mit schmächtigen Pilastern

Wie sonst das Schloß. Auf violetten Astern

Irrt noch ein später Falter her und hin

Mit krankem Flügelschlagen,

Und welke Beete sagen,

Daß ich zu spät gekommen bin.

 

Und am Balkon in seidenen Gewändern,

Mit stolzen Augen in vertrübten Rändern,

Steht trüb und stolz die blasse Königin,

Und will die Hand erheben, —

Und kann mir nicht vergeben,

Daß ich zu spät gekommen bin.

Нереалистический пейзаж условного средневековья, обозначенный несколькими мазками – символ «века сего». Можно ли сказать, что Гессе «переносится» в средневековье, отождествляет себя с ним и сожалеет о своем позднем, т.е. несвоевременном пришествии? Это было бы некоторым упрощением. Асинхрония внутреннего и внешнего не означает существования в разных эпохах. Здесь один акцент – опоздание. Поэт асинхронен любой эпохе и в 20 лет чувствует (предчувствует?) эту асинхронию очень остро. Вспоминается тема Владимира Вениаминовича Бибихина – «опоздание к событию мира»: мир всегда уже совершился, случился, до того как человек успел это заметить и понять, мы всегда, изначально, уже опоздали к событию мира, раньше которого нам ничего не дано[4]. Это лишь сходство, но можно говорить о глубинном подобии: внутреннее время Гессе – это еще и извечное опоздание. Опоздание не имеет хронометрического, количественного смысла – здесь качественный смысл. Когда мы опаздываем на встречу, мероприятие, мы имеем дело вовсе не с хронометрическим временем. Это опыт времени, захватывающий человека целиком, похищающий – а значит и способный вос-хитить его – из хронометрической экстенсивности жизни.

Тогда необходимо подчеркнуть: позднее не антитеза раннему. Оно самодостаточно, это форма чистой асинхронии, как и раннее. Опоздание – странная и таинственная фигура времени. У Гессе неоднократно позднее время воспевается как прекрасное преддверие конца (времени века сего), но это лишь частный мотив: время в определенном смысле всегда позднее (услышано в 1897 году), а значит, изначально включило в себя потенцию завершенности, потенцию смерти. Тогда смерть несет с собой не какое-то  «освобождение» или «выход», а предельное осуществление подлинного времени жизни.

Наконец, еще одна фигура внутреннего времени – ночь. Вслушаемся в один из проникновеннейших ночных пейзажей, созданный Гессе в стихотворении «Венеция» (1902):

Чуть слышно сыплет лёгкая капель,
Случайный всплеск, прерывистая трель –
И вновь молчит канал: ни голосов,
Ни звуков лютни, ни ночных шагов,
Ни шелеста гондол, ни пенья птиц!
На хладном ложе распростёршись ниц,
Я словно в дивной, сказочной дали,
На острове, отрезан от земли,
Что человечьим склокам отдана.
И всюду мрак! Ни звёзды, ни луна
Не высветлят изломов чёрных крыш
В бессонном мире, погружённом в тишь.
Но где же я? Лежу ль в лесу глухом,
Где молкнет павший лист, объятый мхом?
Иль в замке околдованном застыл,
Где молодых забав иссякнул пыл
И в древних залах реют меж колонн
Бесстрастно тьма – преданье – вечный сон?
Иль, вживе погребён в сырую твердь,
Пью одиночество – забвенье – смерть?
Как, близкий мир отринув невзначай,
Спустился я в безмолвный этот край,
Где протянулся в пустоте ночной
Таинственный и тягостный покой?
Не знаю. Только жду, что в тишине
Вдруг отворится узенькая дверь
И дева робко-страстная ко мне
Войдёт из мглы – дождя и ночи дщерь –
И поцелует … Вот из темноты
Донёсся скрип. Принцесса, это ты?

Посмотреть оригинал

Venedig

In mildem Takt ein leiser Tropfenfall,

Ein klirrend schwaches Tönen im Kanal,

Sonst nichts — sonst keiner Gondel rascher Kiel,

Kein Schritt, kein Wort, kein nächtlich Lautenspiel,

Kein Ruf, kein fernster Laut, kein Vogelschrei!

Mit ist in meinem kühlen Bett, ich sei

Fern, märchenfern an einer Insel Strand

Allein und abgetrennt von jedem Land,

Das Menschen trägt und Menschenkaute kennt.

Und Dunkelheit! Nicht Stern, nicht Mondlicht trennt

Der Dächer Umriß in der schwarzen Welt,

Die vor den Fenstern stumme Wache hält.

Wo bin ich doch? Vielleicht in einem Wald,

Wo jedes Blattes Fall im Moos verhallt.

Vielleicht gebannt in einem Märchenschloß,

Wo ehmals Leben, Licht und Jugend sproß

Und nun um Schläfer ohne Lust noch Leid

Hinflutet Dunkel — Sage — Ewigkeit.

Vielleicht in eines Grabes engem Schacht,

Umhegt von Einsamkeit — Vergessen — Nacht.

Aus jener Welt, die ich vordem gekannt,

Wie kam ich doch in dieses stumme Land,

Das so geheimnisvoll und nachtbeschwert

Sich dehnt und jedes kleinsten Tons entbehrt?

Ich weiß nichts mehr davon. Allein ich weiß:

Nicht lang, so wird ein schmales Pförtlein gehn

Und eine schöne Frau verschämt und heiß

Im regenschweren Mantel bei mir stehn

Und wird mich küssen … Mit verschlafnem Ton

Knarrt eine Tür. Prinzessin, kommst du schon?

Мистика ночи, «Гимны к ночи» Новалиса как один из ее романтических истоков – традиционное направление, в котором могут двигаться интерпретирующая мысль и воображение читателя. Однако внутри этой традиции, в качестве ее тайного измерения, ночь – воплощение внутреннего времени par excellence. У Гессе ночь всегда осязаема, вещественна, всегда переживается как время. Вещественность ночи это не вещественность обступающих поэта вещей, не метафорическая вещественность сгустившегося мрака – это вещественность души. В ночи душа узнает себя. Скрывая мир, похищая из него (выпадение из времени), ночь открывает поэту само вещество его души. Фигура времени как вещества души означает прежде всего, что оно имеет толщу, плотность, текстуру. Эта текстура слоиста. Два ряда, выявляющих слоистость: «тьма – преданье – вечный сон» и «одиночество – забвенье – смерть». Погружение сквозь слои – как всегда у Гессе, недвижимого, «застывшего» времени – к некому основанию, к средоточию душевной жизни, к середине земли: там вечность и смерть, они проступают через преданье – в подлиннике «сказание», Sage (вещество души вещает) – и забвенье (Vergessen) – отпускание, ослабление хватки; вечность и смерть являются как самое подлинное, самое собственное, что есть у души, ее последняя глубина. Время ночи в «Венеции» предстает словно в геологическом разрезе. И все это застывшее «дление» (снова парадокс-«концепт») толщи внутреннего времени-ночи – еще и ожидание чуда, как явствует из финала стихотворения.

Мистика ночи есть ее затворенность и молчаливое вещание: не забудем, что все «мистическое» коренится в греческом μύω («закрывать, замыкать»), образовывая внутреннее пространство. Это и есть в собственном смысле мистика времени, его святая святых, «тайная тайных», священное самосокрытие.

Гессе написал около десятка стихотворений с названием «Ночь». Интереснейшее развитие, которое тема времени-ночи получает в лирике Гессе, можно увидеть на примере одного из таких стихотворений:

Ночь (1907)

Я погасил оплывшую свечу;
Струится ночь в открытое окно,
Меня обнимет – я ей друг и брат,
Мы с нею заодно.

Одной томимся с нею мы тоской;
Пророческие сны мы миру шлём
И шепчемся о древних временах
В Отечестве родном.

Посмотреть оригинал

Nacht

Ich habe meine Kerze ausgelöscht;

Zum offenen Fenster strömt die Nacht herein,

Umarmt mich sanft und läßt mich ihren

Freund Und ihren Bruder sein.

 

Wir beide sind am selben Heimweh krank;

Wir senden ahnungsvolle Träume aus

Und reden flüsternd von der alten

Zeit In unsres Vaters Haus.

Перед нами еще одно специфическое свойство времени: оно древнее. Ночь и душа были единым целым в исконном Отечестве. В отчетливо проступающей здесь неоплатонической парадигме раскрывается то, что эта «древность» или, лучше сказать, это дрéвнее всегда актуализировано в ночи. Синтаксическая амфиболия (которую я постарался сохранить в переводе) выразительно подчеркивает предельную, изначальную, предвечную несвоевременность или вневременность подлинного времени: «древнее время в Отчем доме» – было тогда или длится сейчас? И то, и другое.

Таковы лишь некоторые измерения темы, которые я счел возможным наметить. В заключение процитирую позднее стихотворение Гессе, в котором видно, что с годами наиболее близким и емким образом внутреннего времени жизни для поэта, видимо, стал все-таки образ буддийский – его паломничество в Страну Востока, длившееся всю жизнь, в своем поэтическом измерении завершается по ту сторону «оппозиции» времени и вечности, мира сего и мира иного, как раз и навсегда обретенное собственное время:

Посмотреть оригинал

Uralte Buddha-Figur in einer japanischen Waldschlucht verwitternd

Gesänftigt und gemagert, vieler Regen

Und vieler Fröste Opfer, grün von Moosen

Gehn deine milden Wangen, deine großen

Gesenkten Lider still dem Ziel entgegen,

Dem willigen Zerfalle, dem Entwerden

Im All, im ungestaltet Grenzenlosen.

Noch kündet die zerrinnende Gebärde

Vom Adel deiner königlichen Sendung

Und sucht doch schon in Feuchte, Schlamm und Erde,

Der Formen ledig, ihres Sinns Vollendung,

Wird morgen Wurzel sein und Laubes Säuseln,

Wird Wasser sein, zu spiegeln Himmels Reinheit,

Wird sich zu Efeu, Algen, Farnen kräuseln, —

Bild allen Wandels in der ewigen Einheit.

Древняя статуя Будды в японском лесистом ущельи

В смиреньи жертвенном снося метели,
Морозы и дожди, поросший мхами,
Твой сонный лик с поблекшими щеками
Безмолвно обращён навстречу цели –
Желанному распаду, растворенью
В нирване, в беспредельном древнем храме.
Ещё венчает царственною тенью
Тебя воспоминанье об отчизне,
Но внемлешь ты земле, скудели, тленью,
В пустотах форм ища истоки жизни;
Ты станешь корнем, шумом пышной кроны,
Водой, что явит неба бесконечность,
Морской травой, плющом, увившим склоны, –
Текучий образ, воплотивший вечность.

<14.12.1958>

В этом «текучем» образе, застывшем как воплощение вечности, с этим финальным аккордом симфония внутреннего времени Гессе возвращается к своей тонике.

Ссылки на источники

[1] Аверинцев С.С. Поэты. М., 1996. С. 353.

[2] Гессе, Г. Собрание сочинений в восьми томах. М., Харьков, 1995. Т. 4. С. 315.

[3] Здесь и далее тексты Г. Гессе приводятся по изданию: Hesse, Hermann. Die Gedichte. Frankfurt am Main und Leipzig, 2001.

[4] См. об этом, напр., в следующих курсах лекций: Бибихин В.В. Мир. Томск, 1995; Бибихин В.В. Чтение философии. СПб., 2009., ; Бибихин В.В. Пора (время-бытие). СПб., 2015.

Обложка: марка с портретом Германа Гессе, 1958 г. 

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.



Обозреватель:

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: