По убеждению французского антрополога Люсьена Леви-Брюля, человек не является самодостаточной единицей, которая затем вступает в отношения с другими: напротив, само «я» рождается из предшествующего ему «мы». Антрополог Жуан де Пина-Кабрал прослеживает, как Леви-Брюль пришел к этой идее через переосмысление магического мышления и что она может значить для нашего индивидуалистически ориентированного мира.
Важно понимать, что представляет собой личность. В конце концов, если и есть нечто, отличающее человеческое общество от других форм социальности, так это то, что примерно в возрасте одного года большинство людей достигают субъектности: они учатся говорить на языке, обретают константность объектов (понимание того, что вещи не исчезают, когда их не видно) и вступают в отношения с другими на нравственных началах. Должны ли все люди пользоваться одинаковыми правами и нести одинаковые обязанности в силу этого условия? Это серьёзные вопросы, занимавшие социологов и философов с античности — особенно в такие моменты, как нынешний, когда война и имперский гнёт снова поднимают голову.
Тем не менее к этому вопросу нельзя подходить с чисто моральной точки зрения: чтобы определить, какие права и обязанности могут быть приписаны человеку, необходимо сначала установить, что он собой представляет. Эта давняя головоломка сегодня поддаётся всё более изощрённому осмыслению — после столетия систематических антропологических исследований. После столетия непрерывных антропологических исследований к этой давней загадке теперь можно подходить более тонко.
В сентябре 1926 года двое из самых известных антропологов своего времени впервые встретились лично в Нью-Йорке. Оба были евреями, рождёнными в Европе, однако один из них, Франц Боас, стал гражданином США и был ведущей фигурой Колумбийского университета, тогда как другой, Люсьен Леви-Брюль, был профессором в Париже. Оба — высокообразованные, гуманистически ориентированные, политические либералы — уважали друг друга, но, по всей видимости, не могли прийти к согласию в вопросе о личности.
Леви-Брюль начинал как философ-этик. Его докторская диссертация была посвящена юридическому понятию ответственности. Его поразило, что ответственность возникла между людьми не как закон, а как эмоция — глубоко укоренившееся чувство. Он утверждал, что совместная ответственность предполагает связь между людьми, основанную не столько на разуме, сколько на условиях их становления как личностей. Дети возникают не из ничего, а благодаря глубокому взаимодействию с предшествующими людьми, своими опекунами. Следовательно, моральная ответственность не могла возникнуть из следования нормам или правилам; напротив, нормы и правила вырастают из чувства ответственности, которое люди обретают по мере того, как становятся личностями.
Это привело его к вопросу о том, как мы становимся мыслящими существами. Одинаково ли вообще мыслят все люди? Он принялся изучать разнообразные этнографические данные, приходившие из Австралии, Африки, Азии и Южной Америки, и находился под впечатлением от продолжительной поездки в Китай. Он был эмпирическим реалистом, но также персоналистом — то есть признавал первичность личности как таковой, отказываясь растворять индивида в группе. В этом отношении его не убеждали аргументы великого социолога Эмиля Дюркгейма об исключительном статусе «священного» или особых силах «коллективного сознания». Вскоре Леви-Брюль пришел к поразительному выводу: в своей повседневной практике и особенно в ритуальных действиях так называемые «примитивные» народы, изучаемые этнографами, по-видимому, не соответствовали нормам логики, которые считались универсальными со времен Аристотеля.
Как выразился один из его друзей, Леви-Брюль обнаружил, что для таких народов характерно «мистическое мышление, наполненное ”сверхъестественным в природе», дологическое, отличающееся от нашего». Основополагающие принципы аристотелевой логики, по-прежнему направляющие научное мышление и лежащие в основе современного технологического развития, по всей видимости, игнорировались народами, жившими до эпохи модерна. Закон исключённого третьего (p или не-p) не распространялся на их «мистические» способы мышления — отчасти потому, что они склонны были мыслить конкретными объектами, а не абстракциями, а отчасти потому, что им было присуще то, что Леви-Брюль назвал «партиципацией» (сопричастностью).
Леви-Брюль обратился к платоновскому понятию methexis, адаптированному средневековыми теологами-схоластами (participatio), чтобы показать, что в мышлении этих «примитивных» народов была готовность участвовать в жизни других, то есть переживать совместность бытия не только между близкими людьми, но и между людьми и окружающим миром. Атомистические формы мышления, характерные для философии постпросвещения и породившие индивидуалистическую концепцию личности, попросту не применялись в их случае.
Следовало ли интерпретировать эти способы мышления как признаки спутанности — подлинного когнитивного дефицита? Леви-Брюль отверг такой взгляд. Он ясно дал понять, что дело было не в рациональности: эти люди были так же способны мыслить и решать повседневные проблемы, как и все остальные. Однако не было никаких сомнений в том, что принципы аристотелевской логики игнорируются их мышлением.
Установив это, Леви-Брюль столкнулся с проблемой: как назвать такой способ мышления? Он подолгу спорил с Дюркгеймом о том, следует ли описывать такие группы как «низшие» (в том смысле, что они менее развиты, чем «мы») или «примитивные» (в том смысле, что они ещё не достигли современности). Поначалу они приняли первый термин, но вскоре осознали его потенциально дискриминирующие коннотации и остановились на втором. С самого начала, однако, вопрос не был простым: наблюдения, казалось, ставили под сомнение тот самый гуманистический универсализм, на котором держались их теоретические изыскания.
Ошибался ли Леви-Брюль в интерпретации доступных ему этнографических материалов? Как мы увидим дальше, с нынешней точки зрения он уловил нечто реальное — нечто, что последующие открытия позволили нам осмыслить по-другому. Во всяком случае, теперь понятно, почему Боас, принимая эмпирическую основу аргумента, не мог согласиться с его формулировкой. Как замечает биограф Леви-Брюля:
Если читать с боасовой стороны Атлантики, где расизм имел вполне прямые последствия для образования, утверждение о том, что «примитивное мышление игнорирует противоречие», напоминало расистский тезис о врождённой неспособности мыслить разумно.
Проблема была серьёзной и, к сожалению, остаётся таковой по сей день.
Читайте также
— «Первобытное мышление»: Люсьен Леви-Брюль о пралогических представлениях древних
— «Печальные тропики»: Клод Леви-Стросс как важнейший мыслитель пандемий
И Леви-Брюль, и Боас были евреями, оба были глубоко привержены идее единства человечества и искренне уважали народы, о которых писали. Но Боас работал в рамках культуры переселенцев Америки, где человеческие различия осмыслялись в терминах «расы» (фенотипических признаков) и где различия в поведении использовались для того, чтобы принизить присущую другим человечность. Спустя столетие в США по-прежнему можно встретить публичных деятелей, которые небрежно поддерживают глубоко ошибочные представления об «интеллекте» различных человеческих групп. Иными словами, разногласие между двумя антропологами касалось не самих фактов, а того, какие выводы читатели могли из них сделать. Их предполагаемая аудитория различалась.
Французский академический универсализм, сложившийся под влиянием таких мыслителей конца XIX века, как гаитянский учёный Антенор Фирмен, легко отвергал биологизирующие концепции расы. Вместо этого различия между людьми рассматривались как вариации в поведенческих установках, возникающие из того, что Леви-Брюль назвал «менталитетом» – различных когнитивных ориентаций, которые не были биологическими по сути, а представляли собой исторически сложившиеся пути мышления. Защита Боасом радикального культурного релятивизма (согласно которому культуры по своей сути несоизмеримы) и защита Леви-Брюлем общей эволюционной траектории для всего человечества сходились этически и политически, но привели к расхождению интеллектуальных интересов.
К середине 1930-х годов, по мере приближения Второй мировой войны, Леви-Брюль уже предвидел катастрофу, которая поставит под угрозу высшие достижения европейской современности. Выйдя на пенсию, с ухудшающимся здоровьем, он работал над книгой, которая должна была одновременно перевернуть и увенчать труд всей жизни. Его всё больше беспокоило неявное использование первого лица множественного числа («мы», «нас», «наш») при описании человеческих различий. Действительно ли «они» — так называемые экзотические другие — настолько отличались от «нас»? Не охвачены ли и «мы» в отдельные моменты аффектами сопричастности и склонностью пренебрегать противоречиями? В 1930-е годы, когда фашизм захватывал Европу, именно те народы, что развили современную науку, вели себя вопреки закону непротиворечия и делали ставку на соучастие. Как он писал в своих записных книжках, если все французы способны к партиципации, значит, никто не является примитивным. Он пришёл к двум выводам: во-первых, народы, относящиеся к эпохе до модерна, прибегают к логике, когда это необходимо; во-вторых, современные люди не так последовательно индивидуалистичны, как принято считать. Никаких «примитивов», стало быть, нет: то, что он определил для народов, не относящихся к современности, следует понимать как нечто универсальное. Иначе говоря, ошибаются не «примитивные» народы, а логика Аристотеля, которая не учитывает человеческие установки в те моменты, когда мы не можем контролировать их.
Одно было ему ясно: необходимо отказаться от идеи, что «мы» (современные, не примитивные люди) всегда мыслим логически непротиворечиво. Точно так же следовало отбросить в сторону модернистский тезис (который, между прочим, отстаивал Дюркгейм), будто индивидуальность составляет скрытое ядро всякой человеческой личности. К тому же такой ход мысли согласовывался с самыми передовыми научными теориями того времени: теория относительности в физике и математике вышла на первый план. Сам Леви-Брюль и его окружение были лично знакомы с Альбертом Эйнштейном и Куртом Гёделем, обсуждали их работы. Такой универсалистский релятивизм, казалось, предлагал путь к разрешению разногласия, которые были характерны для его ранних дискуссий с Боасом.
Партиципация, таким образом, оказывалась способом мышления, свойственным всем людям, а не только «примитивным». Но его записные книжки содержат нечто ещё более радикальное: партиципация — не просто способ мышления; это условие вхождения в жизнь. Сначала мы участвуем в жизни окружающих нас людей (мы, в известном смысле, едины с ними), и лишь затем мы выстраиваем свою индивидуальность как личности. Партиципация, то есть совместное бытие среди воплощённых, эмоциональных и взаимно ответственных живых существ, представляет собой саму основу личностной идентичности. Как он набросал на полях одной из тетрадей: Être, c’est participer («Быть — значит участвовать»).
Таким образом, с одной стороны, наша уникальность как личностей не является индивидуальной в атомистическом смысле, поскольку возникает из соучастия с другими; с другой — она никогда не бывает завершённой, ибо никогда не свободна от дальнейшей сопричастности новым существам и объектам — спутникам, с которыми мы делим этот принцип совместной ответственности в повседневной жизни. О том, что коллеги Леви-Брюля осознавали революционный подтекст этой идеи даже в её неопубликованном виде, свидетельствует племянник Дюркгейма, великий социолог Марсель Мосс, упоминающий её в некрологе Леви-Брюлю 1939 года.
К сожалению, Париж был оккупирован, и заметки старика пролежали в забвении до 1949 года, когда его бывшие студенты извлекли из руин разграбленного дома небольшую пачку тетрадей в переплёте моleskin, перетянутых верёвкой. В них были изложены его самые смелые идеи. На самом деле лишь в середине 1980-х антропологи и философы вновь обратились к его работам. Влияние французского марксизма в 1970-е годы способствовало возрождению этого интереса. В частности, важной предпосылкой для такой переоценки стала переработанная Пьером Бурдье концепция габитуса как среды смысла, в которой люди конституируют себя.
В этом переоткрытии сыграло роль и растущее влияние феноменологии в социальных науках. Французские феноменологи никогда не переставали интересоваться концепцией Леви-Брюля о соучастии. Работы Жан-Поля Сартра, Мориса Мерло-Понти, Эммануэля Левинаса и Жака Дерриды становились всё более влиятельными в 1970-е и 1980-е годы, утверждая взгляд на личность как на нечто, что должно быть этически сформировано. Такие антропологи, как Джулиан Питт-Риверс и Мэрилин Стратерн, опирались на эти идеи в своих основополагающих дискуссиях о ценности и гендере, соответственно.
Одновременно с этим происходили важные открытия в когнитивной науке и психологии развития. Борис Цирюльник во Франции и Колвин Тревартен в Шотландии эмпирически доказали, что индивидуалистическая модель не позволяет адекватно объяснить, как у детей развивается рефлексивное мышление. Они продемонстрировали, что дети изначально пребывают в отношениях сопричастности со своими опекунами и лишь впоследствии начинают осознавать себя отдельными личностями. Иначе говоря, вопреки тому, что может подразумевать сам термин, интерсубъективность — это не встреча заранее сформированных субъектов; напротив, субъект как самосознающая сущность возникает внутри интерсубъективной партиципации с другими, а именно с теми, кто заботится о нём. Этот процесс разворачивается в контексте общежития, сформированного исторически сложившимися установками, которые образуют окружающий габитус человеческой коммуникации. Этот сдвиг позволил преодолеть ограничения прежнего понятия «культуры», которое структурировало работу Боаса и его последователей-релятивистов. Стало легче примирить универсалистское понимание личности с существованием различных местных традиций, связанных с личностью.
Эти открытия подтвердили идеи Леви-Брюля — при условии, что индивидуальность понимается как достижение каждого отдельного человека: одновременно локально специфичное (поскольку каждый ребёнок овладевает языком и становится личностью) и универсальное для всех человеческих обществ. В 1988 году Стретерн показала, что такая перспектива имеет далеко идущие последствия для изучения гендера. Она утверждала, что индивидуальность изучаемых ею народов не является «индивидуальной» в атомистическом смысле — личности остаются внутренне связанными с другими (они partible, «делимы») и непрерывно формируются через соучастие с другими (они dividual, «дивидуальны»). В 1990-е антропологи, такие как Тим Инголд, развивали этот подход, исследуя, как люди могут быть одновременно раздельными и соучаствующими.
Кристина Торен, например, изучала процессы, через которые фиджийские дети усваивают иерархические ценности, лежащие в основе местных представлений о том, что значит быть человеком. Они делают это, соучаствуя в уже структурированной социальной среде — прежде всего в доме и в ситуациях, связанных с разделением пищи на Фиджи. Чувство ответственности, которое у них развивается и которое позволяет им вступать в иерархические отношения, структурирующие местное общество, — не результат сознательной интернализации «правил» или «законов» поведения. Скорее, оно возникает в процессе их формирования как сознательных агентов (субъектов) в рамках тех форм социальности, в которых они воспитываются. Как уже отмечал Леви-Брюль в докторской диссертации более ста лет назад, осознанное участие в жизни других людей является основой, на которой возникает наша склонность к ответственности. Это, в свою очередь, заставляет нас следовать нормам и законам, а не наоборот.
Читать также
— «Где лево, а где право?»: как культура формирует наше мышление
— 5 необычных языков, меняющих представление о реальности
К началу 2000-х эти прозрения совпали с важными новыми разработками в философии познания. Молодые феноменологи, такие как Ханна Де Ягер и Эзекиль Ди Паоло, начали разрабатывать концепции человеческого мышления, которые выходят за рамки дуализма разума и тела так, как предыдущее поколение едва ли могло себе представить. Они утверждали, что само восприятие фундаментально партиципаторно: это социальная функция, форма «коллективного смыслообразования». Другими словами, восприятие — это не просто воздействие внешнего мира на наши органы чувств, как если бы мы были фотографическими пластинками. Скорее, это «координация намеренной активности во взаимодействии, в ходе которой затрагиваются процессы личностного осмысления и могут создаваться новые области социального смыслообразования, которые были недоступны каждому из индивидов в отдельности». Такое понимание одновременно подтверждает и значительно расширяет значение замечательного открытия Леви-Брюля, сделанного в 1939 году, незадолго до его смерти:
Партиципация (сопричастность) — это не только таинственное и необъяснимое слияние вещей, которые одновременно теряют и сохраняют свою идентичность. Сопричастность входит в саму структуру этих вещей. Без сопричастности они не были бы даны в опыте: они бы не существовали … Таким образом, сопричастность присуща индивидууму.
❤ Вам близки темы, которые мы исследуем? 10 лет мы работаем без рекламы и инвесторов – только ваше внимание и наш энтузиазм. Если цените такой подход, поддержите нас за 1 минуту →
В 2011 году Маршалл Салинс, один из патриархов американской антропологии, опубликовал новаторскую статью, в которой он начал развивать это направление исследований. Его цель состояла в том, чтобы возродить антропологическую теорию родства и семьи через понимание личности в связке с партиципацией. Он утверждал, что тесные отношения между людьми могут быть поняты только в том случае, если мы рассмотрим, как в первую очередь появляются личности — в среде, сформированной предшествующими историческими процессами, и опекунами, которые сами являются продуктами этой же среды.
Это понимание имеет довольно неожиданные и далеко идущие последствия. Дети не учатся тому, как быть вместе со своими ранними спутниками, — они сначала учатся отделяться от них. С самого начала дети участвуют в жизни своих воспитателей – они, в некотором смысле, являются их частью: «родственники — это члены друг друга», как формулирует это Салинс. Это наводит на мысль о том, что само переживание индивидуальности, то есть ощущение того, что «я – это я сам», не является «индивидуальным», поскольку его возникновение предполагает предшествующее состояние бытия — с другими. Самость возникает из совместного бытия с другими, из того, что мы были частью тех, кто нам близок. Человек появляется не как дополнение к обществу, а скорее как частичное отделение от тех связей, которые изначально составляли его бытие.
Читайте также Переходное пространство: для Дональда Винникотта психика не внутри нас, а между нами
Становясь личностью, я учусь относиться к себе как к другому; я выхожу за рамки своего непосредственного положения в мире. Без этого я не смог бы говорить на каком-либо языке, поскольку использование местоимений предполагает рефлексивное мышление. Таким образом, как уже подчеркивал Леви-Брюль в своих записных книжках, партиципация (соучастие, сопричастность) предшествует личности. Интерсубъективность — это не встреча уже сложившихся субъектов, а почва, из которой возникает субъективность. Таким образом, сопричастность может быть понята как конституирующее напряжение между единственным и множественным числом в формировании личности в мире. В 1935 году великий феноменолог Эдмунд Гуссерль ясно выразил это понимание в письме Леви-Брюлю, в котором поблагодарил его за идеи о партиципации:
Говоря «я» и «мы», [люди] осознают себя членами семей, ассоциаций, [общественных объединений], живущими «вместе», оказывающими влияние и испытывающими влияние на свой мир — мир, который обретает для них смысл и реальность через их интенциональную жизнь, их переживание, мышление, оценивание.
Действуя сообща в человеческом окружении в течение первого года жизни, дети становятся «мы» одновременно с тем, как они становятся «я», что означает, что люди всегда двойственно представляют собой и «я», и «мы». Партиципация и трансценденция будут оставаться источниками теоретических затруднений до тех пор, пока к понятию «мы» будут подходить как к категориальному вопросу — вопросу «идентичности», – а не как к присутствию и активности живых людей в динамичном взаимодействии с миром и друг с другом.
Напротив, как только мы признаём, что личность является результатом процесса — столкновения между воплощенными способностями людей и исторически сложившимся миром, который их окружает, — партиципация теряет свою таинственность. Как выразился Леви-Брюль в одной из своих последних заметок:
Невозможность для индивида разделить в себе то, что было бы собственно им, и то, в чём он участвует, чтобы существовать…
Сопричастность, таким образом, является основой, на которой строится повседневное социальное взаимодействие. «Мистический» (или трансцендентный) потенциал внутри каждого из нас — то, что оживляет символическую жизнь групп, — является частью того самого процесса, посредством которого каждый из нас становится самим собой.
Статья была впервые опубликована на английском языке 1 мая 2026 г. в журнале Aeon под заголовком «To be is to participate». Автор — Жуан де Пина-Кабрал, профессор-исследователь в области антропологии в Институте социальных наук Лиссабонского университета.
Обложка: Mikuláš Galanda, «Mother’s Embrace»
