Новый год и психоанализ: как мы ежегодно празднуем свое право на телесное



Предпраздничная рефлексия. Психолог Марина Куликова объясняет, почему для нас так важно встретить Новый Год за обильно накрытым столом и как это связано с наследием СССР, где право на «поесть» и вообще все телесное было инструментом регулирования норм человеческого счастья.

Эксперимент с голодом и сытостью, проведенный за годы советской власти в стране с территорией в 1/6 площади земной суши и избытком ресурсов, необходимых для питания населения, до сих пор поражает.

Сейчас он до сих пор настигает нас своими отголосками.

Собраться раз в год всей семьей, чтобы поучаствовать в непонятном, но абсолютно непререкаемом культе еды — закон новогодних праздников. Это период корпоративов с законными распиваниями для взрослых, горами мандаринов и стенами шоколадных плиток для детей, изобильной чашей оливье в середине семейного стола.

Мы встречаем грядущий календарный период, несущий неизвестность и пугающую неопределенность, и, чтобы загасить свою тревогу, укладываем слоями в желудок: икру красную, икру черную (кому повезло больше), винегрет, соленья, маринады, курицу или утку, сладкое, мандарины.

Встречать и провожать с едой, решать важные деловые вопросы за столом — больше свойственно азиатским культурам, чем европейским, но наше постсоветское пространство имеет свою особую историю и глубокие корни этих застолий.

Страх перед голодом в Поволжье, война, блокада, потом карточная система поздних советов — эти вехи из учебника по истории вшиты в наш генетический код.

Право на «поесть» мы отвоевывали поколениями, и не так легко его отдадим сторонникам ЗОЖа. Есть в них что-то от легкомысленной западной жизни, в которой еда доступна всегда, стоит лишь руку протянуть.

Наше право на телесное (на сытость) не так легко нам досталось, чтоб мы им разбрасывались.

Еда (читай «средство к жизни»), жилье (читай «рамки своей безопасности») и нормы поведения (читай «секс») были такими же зарегламентированными в советском пространстве, как охрана его внешних границ.

Большой находкой для всех заинтересованных будет книга Наталии Лебиной «Советская повседневность: нормы и аномалии».

В книге рассказано о том, как сферы еды, жилья, одежды и морального поведения настолько сильно подвергались разнообразному экспериментированию и регулированию, что неудивительно наше особое отношение к еде в период относительного календарного затишья: позвольте мне есть сколько угодно и то, что я хочу.

Советский Новый год

© LIFE

Вот несколько малых вех на этом сложном витиеватом пути постсоветского человека к праву поесть.

В период революции и гражданской войны возникла «…насущная необходимость освободить женщину для того, чтобы бросить ее в первую голову в промышленность». Это рождает новые формы общественного питания и особой советской эмансипации: у женщины отобрано право стоять у плиты, но появляется право… на стройку, а у человека — фабрику-кухню.

Бросить женщину в промышленность отчасти логично и объясняется потерями мужской части населения в первой мировой и гражданской, но лишь отчасти. Ведь женщину можно бросить и на воспроизводство нового поколения… Характерным в этой ситуации является само решение что-то с женщиной делать.

А тогда, в 20-е, рождается все новое, это новое касается и еды. Еда, кормление, уход, сервис, быт — традиционные на тот момент проявления всего женского.

В период 20-х годов концепция фабрики-кухни утверждается уже не как эксперимент, а как норма. Это часть новой идеи о коллективизации: общий быт, общая коммунальная жизнь, общее время. Карточки, регламент, регулирование права на еду.

Карточки — новые методы распределения продуктов. Учреждения общепита оказались удачным ходом — еда, когда ее мало, становится средством регламентации. И наоборот, регламентация обретает прекрасный инструмент — еду, средство к жизни.

Нормы культуры пищевого потребления, не закрепленные в законах, проявляются в нормализующих властных суждениях, к которым можно отнести кулинарные книги. Период большого сталинского стиля дает новый вид кулинарных рецептов: пища становится калорийной, тяжелой, насыщенной и почти избыточной. Насильственное кормление, так знакомое из детских сказок про гусей-лебедей, отлично прижилось в системе, которая доказывает сама себе свое «хорошо». А картина «прибавил в весе» про рабочего, вернувшегося с отдыха, становится востребованной темой для художественного творчества.

В 1930-х появляется реклама разнообразных деликатесов: икры и крабов. Так создается визуальный образ не только благополучия, но и роскоши. В эти годы уделяется большое внимание налаживанию кондитерского производства — отрасли легкодоступного счастья. В воздухе витает устойчивое ощущение сытости и изобилия. Короткий период искусственного изобилия больших городов.

Власть вместе с конструкциями нового коммунального жилья и коммунистической одежды создаются нормы отношения к посещению гражданами заведений общепита. Эти заведения являются государственными, но все еще в питании обнаруживают патологические черты. Любому нарушению санитарно-эпидемиологических норм придается политическая окраска.

А дальше была война, послевоенная разруха, которую еще помнит поколение наших дедушек.

Идеи питания, насыщения, голода и вкуса в нашем российском пространстве как нигде связаны с безопасностью, выживанием, голодной смертью.

Для нас это не фантазия психоаналитиков, взятая из пальца, а реальная генетическая память.

Описанная советская пищевая история случилась задолго до того, как психоаналитик Эрик Эриксон написал, что оральная фаза связана с формирующимся в самый ранний период человеческой жизни чувством базальной небезопасности. Оральная фаза — это фаза, когда ребенок умеет только есть. Базальная небезопасность — это когда весь мир воспринимается как опасная вражеская среда.

Мы продолжаем рождаться и формироваться в атмосфере страха, отсутствия границ на постсоветском коммунальном пространстве.

Мама считает возможным со своей кастрюлей борща въехать к молодой невестке сразу после свадьбы. Отдельная квартира – символ личных границ молодой семьи – в наши дни заложена в банке, вот и новый инструмент регулирования норм человеческого счастья.

Еда в понимании постсоветского человека остаётся важным бессознательным показателем личной безопасности. Это право поесть для выросшего младенца, впитавшего небезопасность и отсутствие границ в родительских установках.

Чем больше и качественнее я ем, тем безопаснее и качественнее моя жизнь. Такой подсознательный вывод мы продолжаем делать.

А женщина так и не появилась в постсоветском общественном поле в качестве полноценного противовеса власти, структуре, управлению. Любовь и милосердие как проявление женского, призванные, по мысли К.Г. Юнга, смягчить власть как проявление мужского, так и не получили своей метафоры или проявленности в нашем общественном поле, которое все еще осталось пространством регламента и сухой нормы, пространством диет, корпоративного стиля, униформы.

Обложка: СССР Cook Book.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: