«Некуда жить»: Виктор Голышев о том, как читать Платонова



Публикуем лекцию «Язык в тупике», в которой советский и российский переводчик Виктор Голышев объясняет, что кроется за странным языком Андрея Платонова и как читать его «Котлован».

«Некуда жить», «бездорожная езда», «заочно живущие» — такого типа фразами и языковыми конструкциями переполнена одна из самых жутких и сильных книг XX века — антиутопия «Котлован» Андрея Платонова, рассказывающая леденящую душу историю строительства общепролетарского города будущего. Эти странные конструкции и их обилие у Платонова когда-то заставили Иосифа Бродского заметить, что «Котлован» — это «язык смыслового тупика», добавляя хрестоматийное — «в конце концов, именно на нем мы и говорим». В этом плане Платонов — наш главный авангардист. Но что стоит за этим авангардом? Что спрятано в этом смысловом тупике? Что нам хотел сказать автор и о чём оказалось невозможным говорить в рамках обычного синтаксиса и грамматики?

Об этом в своей публичной лекции, прошедшей в рамках проекта «Открытый показ» РИА Новостей, рассказал Виктор Голышев — человек, которому доводилось переводить Джерома Сэлинджера, Джорджа Оруэлла, Уильяма Фолкнера, Трумена Капоте, Кена Кизи и других гениев слова. Для него «Котлован» — это произведение, которое как будто впервые написано на русском, «смесь Библии, бюрократического новояза двадцатых и чистой поэзии», которую почти невозможно перевести, не утратив тех смыслов и оттенков, которые вкладывал в текст писатель.

«И вся эта корявость и нескладность его. Она происходит от того… впечатление такое, что человек впервые говорит на русском языке и вообще впервые видит вещи. Там есть что-то очень детское. Не первобытное, поскольку Платонов был очень образованный человек, на самом деле к 21 году у него было двести публикаций в местных газетах. Он был воронежских крупный литератор. С кем-то он Канта обсуждал, позже писал рецензии и на Джойса, и на Пруста <…>. Мне лично кажется, если искать в живописи параллель, то это будет в первую очередь Сезанн, который хотел понять мир в основе, вне преходящих каких-то явлений, основную конструкцию мира понять. Потом вы увидите, что у Платонова это происходит.

<…>

Платонов расстался со всеми нормами и установлениями приличной русской прозы, с одной стороны, а иногда даже с грамматикой. Но расстался таким образом, что это стало не мертвым экспериментом, а живым и сильным высказыванием. Почему такой странный язык в «Котловане»? Мне кажется, что  это результат раздвоенности. С одной стороны, он был убежденный социалист — ну просто оголтелый человек… С другой стороны, он художник, и, видимо, социалист над ним не властен <…>. Первое, что бросается в глаза — это его система сжатий и спрямлений внутри фразы, которые могут быть и грамматическими и смысловыми. Почему Платонова сложно читать? Потому что ты спотыкаешься на каждой фразе и над каждой фразой нужно думать, что там написано.

<…>

А второй вариант, вторая сильная черта — это точно, что он пишет много лишнего, в его фразе есть избыточность. Она или в грамматике есть опять-таки, или в самом способе изложения. Слова составляются так, как их нельзя составлять. Это мы уже видели. Мне кажется, у этого есть задача такая подспудная — перейти от эмпирического мира к первоосновам. Потому что опять вот это детское сознание. А почему облака плавают по небу или почему из облака дождь идет — это дети спрашивают, взрослые уже не спрашивают. Там как будто картина мира возникает перед человеком первый раз, и он в первый раз ее описывает — до него никто этим не занимался.

<…>

Набоков где-то сказал когда-то или где-то написал, что жизнь имеет тенденцию подражать литературе, да? Ну, мне в голову приходят две вещи. История с Дворцом Советов… В 1931 году взорвали храм Христа Спасителя и начали рыть котлован для Дворца Советов. И эта вещь должна была быть примерно как дом 420 метров высотой — как 3 пирамиды Хеопса, больше, чем Empire State Building. И в 1939 году только закончили кладку фундамента, да? А в 1941-м, в сентябре, уже было завезено железо туда, рельсы… Ну, балки, материалы. Нужно было их увозить и строить противотанковые ежи, потому что немцы к Москве подходили. В 1942 году уже конструкция немножко над землей поднялась — и разобрали эту конструкцию, потому что надо было эту сталь везти и строить мосты. Поскольку Донбасс был захвачен, надо было северный уголь, не знаю, из Воркуты откуда-то везти. Для этого надо было мосты строить. В результате в 1960 году там построили бассейн «Москва», самый большой открытый бассейн в мире. Котлован остался котлованом. Ну а уже в 90-е годы на этом месте построили копию.

Лекции два года, но она не старше того перелома эпох и смыслового тупика, в котором мы сейчас находимся. Иногда кажется, что «некуда жить» — это наше вечное. Так что смотрим.


Читайте также:

— «Кто убил Фёдора Павловича?»: Дмитрий Быков о Достоевском и его романе-наваждении

— «Езда в незнаемое»: лекция Евгения Жаринова о поэме «Москва-Петушки»


Источник видео: Igor Shenderovich / Youtube

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: