«Мозаика цитации»: что такое интертекстуальность и как она помогает расшифровывать тексты



Мы живем в пространстве текстов — от традиционного фикшна до высказываний политиков или месседжев, заложенных в любой медиаконтент (музыку, видео, фильмы). При этом лингвистика давно имеет дело с текстами и разрабатывает разные методы их анализа. Вместе с Еленой Давыдовой разбираемся, какие существуют подходы к анализу художественного текста, что такое интертекстуальность текста и диалогизм, почему любое наше высказывание вырастает из чужого и как понимание этого помогает нам анализировать тексты, которыми мы окружены.

В литературоведении есть три подхода к анализу художественного текста: имманентный, контекстуальный и интертекстуальный. Первый подход – это дитя литературного формализма, который расцвел после революции 1917 года. Формалисты обращали внимание исключительно на структуру произведения, форму, не внедряясь в посторонние, на их взгляд, понятия. Якобсон, например, ругал дореволюционное литературоведение: «историкам литературы все шло на потребу: быт, психология, политика…», — для формалистов произведение было важно, наоборот, как нечто обособленное от общих понятий.

Например:

Михаил Гаспаров в своей работе «Снова тучи надо мною» анализирует стихотворение Пушкина так: разбирает его на существительные (туча, буря, рок, беда, судьба), прилагательные (неизбежный грозный час, последний раз, кроткий ангел, нежный взор), глаголы состояния (утомленный, спасенный, жду, предчувствуя, опечалься) и глаголы действия (собралися, угрожает, сохраню, заменит, понесу, найду, хочу). Гаспаров отмечает, что многие существительные использованы в метафорическом значении, «мы понимаем, что это не метеорологическая буря, а буря жизни». Также указывается, что прилагательные в стихотворении дают внутреннюю оценку предметам, а не внешнюю. Таким образом акцент в стихотворении ставится именно на душевные переживания, а не на перепетии действительности. Глаголы состояния употреблены в настоящем и прошедшем времени, а глаголы действия – исключительно в будущем. Этим подчеркивается подвластность героя своей внутренней буре, желание и невозможность сейчас ее преодолеть. Получилось, что весь анализ проистек исключительно из самого стихотворения: мы разобрали его содержание и структуру и сделали свой вывод.

Второй подход – контекстуальный. Это уже дитя социологической школы. Когда формалисты спрашивали: «Как устроено?», социологи думали: «Чем обусловлено?». Сегодня с помощью этого метода произведение рассматривают в контексте творчества автора/литературного направления/исторической и общественной ситуации. Оправдано использовать этот способ в отношении лексики: в разные эпохи одно и то же слово может иметь совершенно разные значения. 

Например:

Еще один русский филолог Ефим Эткинд в своей книге «Разговор о стихах» в самом начале рассматривает два варианта перевода басни «Стрекоза и муравей» французского баснописца Лафонтена. Автор одного Крылов, а другого – Нелединский-Мелицский. В варианте Крылова отрицательный герой – стрекоза, подчеркивается ее легкомысленность: «песни, резвость всякий час, так, что голову вскружило». А в басне Нелединского-Мелицкого негативно изображен уже муравей: «туго муравей ссужал: скупость в нем порок природный», а стрекоза изображена скорее как несчастное существо: «нет в запасе, нет ни крошки, нет ни червячка, ни мошки».Чтобы понять причины содержательного различия в текстах, филолог предлагает обратиться к жизням самих авторов:

«Нелединский-Мелецкий, поэт, биографией и симпатиями связанный с дворянством, питает понятную склонность к художественной натуре, предпочитающей пение и танцы мыслям о своем материальном обеспечении. Народному баснописцу Крылову крестьянин с его трудовыми обязанностями перед самим собой и обществом куда ближе светской бездельницы, легкомысленно презирающей невеселые будни трудового года».

Третий подход – интертекстуальный. Его основал Бахтин. Он говорил об амбивалентности романа: текст одновременно вписан в историю/эпоху и одновременно её в себе содержит. Главные ориентиры Бахтина – это диалогичность текста и теория чужих слов. Первый ориентир заключается в том, что любой текст (речь, книга, заметка на бумаге) – это реплики диалога, которые служат ответами на другие такие же реплики. Такой взгляд подтверждает его теория чужих слов: мы живем в мире чужих слов и только небольшую группку осознаем как свои. Поэтому каждое наше высказывание изначально строится на «чужом слове», мы отталкиваемся от него, от его смысла и структуры, и только опираясь на «чужое слово» выстраиваем свою речь. Это же можно перенести и на тексты: любой текст произрастает из «чужого».

Например:

В книге Ирины Галинской «Тайнопись Сэлинджера» доказывается связь его сборника «Девять историй» с древнеиндийским эпосом «Махабхарата». В «Махабхарате» описано девять «рас» — настроений, которые может передавать художественное произведение, и каждая история Сэлинджера соответствует одной из рас. Так, первая раса – любовь, а первый рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка» как раз этому чувству и посвящен.

Все эти три подхода в своем синтезе представляют собой идеальный способ проанализировать литературное произведение: имманентный помогает разобрать первичные смыслы, форму текста, обозначить образную систему; с помощью контекстного можно установить связь с историей, обществом, биографией автора, тем самым расширив смысловое поле; а интертекстуальный анализ улавливает связь произведения с другими, все это запускает ассоциативный ряд для читателя и раскрывает новые подтексты для филолога.

Однако существует своего рода «радикальная интертекстуальность». 

Так, представитель постструктурализма Ролан Барт внес в литературоведение и философию такое понятие, как «смерть автора». Под этим подразумевается, что каждый текст вырастает из других текстов, любой текст – это «мозаика цитации». Поэтому автор лишь создает материал для дальнейшего цитирования и интерпретации, а сам остается в прошлом, «умирает». 

А Юлия Кристева, французский лингвист, утверждала, что каждое слово в тексте должно рассматриваться с двух позиций: горизонтально (слово в тексте принадлежит автору и читателю) и вертикально (слово в тексте принадлежит другим текстам). Интертекстуальность, по Кристевой, предстает как теория безграничного бесконечного текста, интертекстуального в каждом своем фрагменте.

Но если воспринимать текст как непрерывный поток без границ и рамок, само понятие интертекстуальности вытесняется. Интертекстуальность может существовать только при условии, что у текста все же есть свои границы, иначе к чему приставка «интер»? 

По логике «радикальной» интертекстуальности невозможно анализировать тексты в лингвистических рамках, согласно ей, подвергнуть анализу можно лишь отношения между текстами.

Понимание интертекстуальности как всеобъемлющего универсального текста не дает, во-первых, определить границы интертекстуальности, а во-вторых, различить исторические и типологические ее формы.

Поэтому на помощь современной лингвистике приходит понятие дискурса (коммуникативное, когнитивное и семиотическое пространство). А сама лингвистика предлагает две категории: понятие интердискурсивности как обозначение культурного кода, типологических моделей, мотивов, знаков, не выраженных напрямую в тексте. То есть неких архетипов, знаний о культуре и истории, которые есть в сознании читателя. А также, понятие прямой отсылки к конкретному чужому тексту, когда мы можем четко определить заимствование.

Таким образом лингвистика адаптирует под себя интертекстуальность текста (её издержки), вводит понятие интердискурсивности и возвращает тексту границы. 

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

Один комментарий

  1. Хорошая статья, спасибо!

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: