Экзистенциальный шок: почему нам так сложно принять неизбежность смерти



Смерть не менее притягательна, чем жизнь — по крайней мере, с точки зрения психологических исследований. Каждый человек ощущает, что он жив, а также мы знаем, что когда-нибудь умрем. Но между знанием о неотвратимости смерти и действительным пониманием своего неминуемого конца вовсе не стоит знак равенства. Так как нам все-таки понять смерть, прочувствовать ее свершение по отношению к себе, своему Я? Помочь в этом может экзистенциальный шок. Джеймс Бейли, профессор психологии из университета Портленда (штат Орегон), делится историей личного переживания подобного состояния и рассказывает о разнице внешнего и внутреннего взгляда на смерть.

В новелле «Смерть Ивана Ильича» (1886) Лев Толстой представляет человека, который потрясен внезапным осознанием неизбежности своей смерти. И хотя мы легко можем понять, что диагноз неизлечимой болезни стал неприятным сюрпризом для главного героя, но все же для нас остается неясным — почему он открыл факт своей смертности только тогда? Однако в этой ситуации оказались не мы, а Иван. Смерть стала для него не просто новостью — Иван не может полностью принять её:

«Тот пример силлогизма, которому он учился в логике Кизеветтера: Кай — человек, люди смертны, потому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он был совсем, совсем особенное от всех других существо».

История Толстого не была бы шедевром, если бы она описывала всего лишь аномалию, психологическую причуду вымышленного персонажа, не имеющего аналогов в реальной жизни. Сила книги заключается в выразительном описании таинственного опыта, который раскрывает суть того, что значит быть человеком.


Видео по теме Игорь Михайлов: «Бегство от жизни и смерти в XX веке»


В 1984 году, накануне своего 27-летия, я разделил мысль Ивана: однажды я перестану существовать. Это был мой первый и самый интенсивный приступ того, что я могу охарактеризовать как «экзистенциальный шок». Это было самым дезориентирующим событием в моей жизни — ничего подобного я прежде не испытывал.

Для того чтобы действительно понять, на что это похоже, вам необходимо самому пережить состояние экзистенциального шока; однако этот опыт все равно не даст вам до конца понять, через что вы прошли — ни в тот момент, ни позже. Острая тревога, вызванная таким состоянием, лишает способности ясно мыслить. И после того, как приступ проходит, практически невозможно вспомнить ни одной детали. Возвращение в реальность после экзистенциального шока — все равно что попытка воссоздать едва запомнившийся сон, разве что трудность состоит в том, чтобы вспомнить момент, когда ты был необычно бодрствующим.

При всем своеобразии экзистенциального шока содержание, выявленное в его процессе, нельзя назвать каким-то особенным. Оно неопровержимо. Вот что делает феномен таким удивительным. Я узнал, что я умру? Очевидно, что я уже был в курсе, так как это могло стать для меня откровением? Слишком легко просто сказать, мол, я давно уже знал, что когда-нибудь умру, потому что в этой фразе также присутствует смысл, в который я никогда не верил — и до сих пор не верю — но в то же время действительно верю. Эти противоречащие друг другу позиции возникают из двух основных способов мышления о себе, которые я назову внешним и внутренним взглядами.

Давайте разберем расклад, при котором неизбежность смерти является для меня давно известной новостью. Её основа произрастает из уникальной человеческой способности отключаться от наших дел и обязанностей, так что каждый может считать себя обитателем независимого мира — один среди миллиардов. Когда я рассматриваю себя «со стороны» таким образом, у меня не возникает проблем с утверждением того, что я умру. Я понимаю, что существую благодаря неисчислимому количеству непредвиденных обстоятельств и что мир будет существовать без меня — как это было до моего рождения. Подобные размышления меня не беспокоят. Моя невозмутимость объясняется тем фактом, что, хотя я размышляю о своем неизбежном конце, это почти как если бы я думал о ком-то другом. То есть внешний взгляд устанавливает когнитивную дистанцию ​​между мной — как мыслителем этих мыслей, и между мной — как их непосредственным субъектом.

Другой основной способ постижения себя заключается в том, как мы воспринимаем свою жизнь «изнутри», занимаясь повседневными делами. Один из важных аспектов внутреннего взгляда недавно обсуждал Марк Джонстон в книге «Выжившая смерть» (2010), — а именно перспективистский характер перцептивного опыта. Мир представляется мне так, словно он обрамляет мое тело, а в особенности голову, в которой находится мой сенсорный аппарат. Я не могу понять мир иначе, кроме как признав себя центром Вселенной, осью, вокруг которой все вращается. Когда я перемещаюсь, эта феноменологически центральная позиция движется за мной и со мной. Этот локус воспринимаемых переживаний также является источником, из которого возникают мои мысли, чувства и телесные ощущения. Джонстон называет это «ареной присутствия и действия». Когда мы думаем о себе как о том, кто находится в центре этой арены, нам кажется непостижимым, что это сознание, эта точка зрения на мир когда-нибудь перестанет существовать.

Мы обладаем внутренним взглядом по умолчанию, воспринимаем мир так, как будто он буквально вращается вокруг нас, и это мешает нам полностью усвоить то, что мы знаем благодаря внешнему взгляду — что мир может и будет существовать без нас.

Чтобы полностью осознать факт своей смертности, мне нужно понять (и не только умом), что мой повседневный опыт вводит меня в заблуждение не в деталях, а в целом. Буддизм может помочь определить другой источник таких радикальных искажений. Этот вопрос рассматривает Джей Л. Гарфилд в своей книге «Притягательный буддизм» (2015), где он говорит о том, что мы страдаем от «изначальной путаницы» взгляда на мир и на самих себя через призму метафизики. Например, я воспринимаю себя как отдельную личность с постоянной сущностью, которая делает меня тем, кто я есть. Это основное «я» лежит в основе постоянных изменений моих физических и умственных свойств. Гарфилд не говорит, что мы все явно поддерживаем эту позицию. На самом деле, если говорить за себя, то я такую позицию отвергаю. По мне, изначальная путаница является продуктом нерационального рефлекса и обычно срабатывает значительно ниже уровня сознательного.

Когда мы объединяем феноменологический факт нашей очевидной центральности относительно мира с неявным представлением о себе как о метафизической субстанции, эти факторы делают наше небытие немыслимым «изнутри», так что лучшее понимание нашей собственной смертности, которого мы можем достичь — это независимое подтверждение, которое приходит с внешней стороны.


Читайте также Страх конца: четыре истории бессмертия, которые мы рассказываем себе


Буддийская альтернатива взгляду на людей, как на некие субстанции, — это понятие отсутствия Я («no-self»), которое открыл Дэвид Юм. Юм анализировал постоянно меняющийся набор человеческих мыслей, чувств и ощущений. Поскольку не было точного подтверждения наличия Я, он выдвинул это как аргумент в пользу того, что его вовсе не существует. В «Трактате о человеческой природе» (1739-1740) Юм сделал вывод, что Я — это просто удобное средство для ссылки на причинно-следственную связь психических состояний, нежели что-то отличное от них.

Хотя в буддийских текстах можно найти удивительно схожие мысли, философские аргументы составляют лишь одну из частей их учения. Буддисты утверждают, что развитая практика медитации позволяет непосредственно ощутить факт отсутствия себя, а не просто сделать вывод об этом. Теоретические и экспериментальные методы поддерживают друг друга и в идеале развиваются в тандеме.

Вернемся к экзистенциальному шоку. Можно было бы попытаться найти некий специальный фактор, который следовало бы добавить к нашему обычному состоянию, чтобы достичь состояния экзистенциального шока. Тем не менее, я считаю, что лучше обратить внимание на то, что может быть вынесено из нашего повседневного опыта. Экзистенциальный шок возникает из-за радикальной трансформации внутреннего взгляда — изначальная путаница исчезает, так что человек воспринимает себя иллюзорным, нереальным. Истина об отсутствии Я видится мне не просто как идея, а как впечатление. Я вижу, что мое эго — самозванец, маскирующийся под постоянную сущность. Самая запутанная особенность экзистенциального шока, а именно получение откровения о неизбежности собственной смерти, заключается в том, что моя смертность была повторно контекстуализирована как часть внутреннего признания более фундаментальной истины об отсутствии себя.

Но возникает вопрос о том, что заставляет изначальную путаницу временно исчезнуть, пока шок действует. Ответ заключается в наблюдении Юма о том, что естественное движение наших психических состояний регулируется ассоциативными принципами, когда ход мыслей и чувств имеет тенденцию двигаться по знакомым направлениям, при этом одно состояние без усилий приводит к другому. Безжалостная работа наших ассоциативных механизмов не дает шоку проявиться — но при крахе или сбое этих механизмов экзистенциальный шок прорывается наружу.

Неслучайно впервые я испытал экзистенциальный шок ближе к концу долгого и строгого уединения. Находясь вдали от привычного окружения — повседневных забот, знакомых вещей, отвлекающих факторов — я стал меньше действовать на автопилоте. Именно это и создало возможность для возникновения экзистенциального шока, который вызвал внутреннюю ОСТАНОВКУ — внезапный и радикальный разрыв в моих психических ассоциациях. На мгновение я увидел себя таким, какой я есть.

Эта статья впервые была опубликована на английском языке в журнале «Aeon» под заголовком «We all know that we will die, so why do we struggle to believe it?» 4 ноября 2019 года.

Обложка: фрагмент картины Густава Климта «Смерть и жизнь» (1910/15) / wikimedia Commons

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Обозреватель:

2 комментария

  1. Спасибо за перевод. По-моему, без этого переживания, назови его хоть шоком хоть откровением, разумное существование невозможно. Где-то слышал совет, что жить нужно так, словно ты уже умер. По-моему очень точно, и задаёт точку отсчёта среди изменчивых состояний. А что касается «я», «эго» и прочих неприличных слов, обозначающих ровным счётом ничего: теперь, спустя пару десятков столетий после первооткрывателей, учёные уже с богатым инструментарием обнаружили, что дома, так сказать, никого нет) В книге Тоннель Эго замечательно об этом расскажут.

  2. За статью спасибо. Как раз ко времени.
    К комментарию Юры -ух ты! неужели «никого нет»? (Не имею возможности искать и читать Тоннель Эго.Юра, если можно, плиз коротко )

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: